Юай Чоксахват – Вместо пролога (страница 11)

Глава 5

Дело было в Доме Литераторов

Старинное двухэтажное здание кремового цвета стояло в глубине небольшого сквера, отделенного от тротуара кованой решеткой. Перед зданием была заасфальтированная площадка, где летом располагалось летнее кафе под тентом.

Дом назывался "Домом Литераторов", хотя никто уже не помнил, почему. Кажется, когда-то здесь жила какая-то известная писательница, но это не точно. Важно было то, что сейчас в этом доме располагался Союз Литераторов, возглавляемый Михаилом Александровичем Волковым, до своего внезапного исчезновения.

Члены Союза Литераторов называли его просто "Дом Лит": "Я вчера три часа проторчал в Доме Лит", – "Ну и что?" – "Удалось получить аккредитацию на освещение гуманитарной миссии". – "Молодец!". Или: "Зайди к Волкову, он сегодня принимает с двух до трех в Доме Лит..." И так далее.

Союз Литераторов обосновался в Доме Лит с комфортом. Каждый, кто входил в здание, сразу же видел объявления о творческих конкурсах, семинарах и фотографии членов Союза, которыми были увешаны стены лестницы, ведущей на второй этаж.

На двери первой комнаты на втором этаже висела большая табличка: "Секция военной прозы", и рядом был прикреплен плакат с изображением дрона-камикадзе.

На двери комнаты № 2 было написано: "Помощь начинающим авторам. Обращаться к Е. П. Сомовой".

Следующая дверь была помечена краткой, но непонятной надписью: "Редактура". Потом у посетителя начинали разбегаться глаза от надписей на дверях: "Запись на получение гранта у Н. И. Петренко", "Бухгалтерия", "Юридическая консультация"...

Следующая дверь была помечена короткой, но уже ничего не говорящей надписью: «Перелыгино». Дальше у случайного посетителя этого офисного центра начинало рябить в глазах от табличек на дверях: «Запись на гуманитарку у Поклевкиной», «Бухгалтерия», «Личные консультации по грантам»…

Пробившись сквозь длиннющую очередь, начинавшуюся еще внизу, у охраны, можно было увидеть надпись на двери, в которую ежеминутно ломился народ: «Жилищные вопросы».

За дверью с «Жилищными вопросами» висел яркий плакат, изображавший гору, а по ее гребню ехал всадник в камуфляже и с автоматом за плечами. Ниже – пальмы и балкон, на балконе – молодой человек с модной стрижкой, смотрящий куда-то вдаль очень живыми глазами и держащий в руке стилус. Подпись: «Творческие ретриты от двух недель (короткий рассказ) до одного года (роман, трилогия). Крым, Кавказ, Алтай, Белоруссия, даже Санкт-Петербург (Эрмитаж!)». У этой двери тоже была очередь, но не такая большая, человек сто пятьдесят.

Далее, повинуясь прихотливым изгибам коридоров, шли: «Администрация Союза Писателей», «Касса № 2, 3, 4, 5», «Редколлегия», «Председатель Союза», «Комната отдыха», разные подсобки, и, наконец, тот самый зал с панорамными окнами, где начальство наслаждалось читкой сценария нового сериала.

Любой посетитель, если он, конечно, не был совсем уж дураком, попадая сюда, сразу понимал, как хорошо живется счастливчикам – членам Союза Писателей, и черная зависть начинала его грызть. И тут же он обращался к небу с горькими упреками за то, что оно не наградило его при рождении литературным талантом, без которого, естественно, нечего было и мечтать о членском билете Союза, ламинированном, с голограммой, – известном всей Москве пропуске в мир роскоши.

Кто скажет что-нибудь в защиту зависти? Это чувство низменное, но все же надо понять и посетителя. Ведь то, что он видел наверху, было не все и далеко не все. Весь первый этаж занимал ресторан, и какой ресторан! По праву он считался лучшим в городе. И не только потому, что располагался в двух больших залах с высокими потолками и современной росписью, не только потому, что на каждом столе стояла лампа с абажуром, создающая уют, не только потому, что туда не мог зайти кто попало с улицы, а еще и потому, что качеством продуктов этот ресторан превосходил любой другой в Москве, и цены при этом были вполне приемлемые.

Поэтому нет ничего удивительного в таком разговоре, который однажды услышал автор этих правдивых строк у шлагбаума перед входом:

– Где сегодня ужинаешь, Амвросий?

– Что за вопрос, конечно, здесь, дорогой Фока! Арчибальд Арчибальдович сказал, что сегодня будет судак конфи. Просто шедевр!

– Умеешь ты жить, Амвросий! – со вздохом ответил тощий, замученный Фока румяному гиганту, златовласому, круглолицему Амвросию-блогеру.

– Да никакого особого умения и нет, – возразил Амвросий, – обычное желание жить по-человечески. Ты хочешь сказать, Фока, что суши можно поесть и в "Ривьере"? Но в "Ривьере" сет роллов стоит тысячу двести, а тут – семьсот! И потом, в "Ривьере" рыба может быть вчерашняя, да и нет гарантии, что не нарвешься на какого-нибудь мажора, который решит, что ты не так на его девушку посмотрел. Нет, я категорически против "Ривьеры", – гремел на всю улицу Амвросий. – Не уговаривай меня, Фока!

– Я и не уговариваю, Амвросий, – пропищал Фока. – Дома можно пельменей сварить.

– Уволь, – отрезал Амвросий, – представляю себе твою жену, пытающуюся в кастрюльке на общей кухне в хрущевке соорудить роллы "Филадельфия"! Хи-хи-хи!.. Пока, Фока! – и, напевая, Амвросий направился к летней площадке кафе.

Эх-хо-хо… Да, было время!.. Помнят киевские старожилы знаменитый "Днипро"! Что эти ваши роллы! Дешевка это, милый Амвросий! А осетрина, осетрина в серебристой кастрюльке, кусками, переложенными раковыми шейками и свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках? А перепела по-генуэзски? Да живая музыка, да вежливое обслуживание! А в июле, когда вся семья в Европе, а тебя срочные дела держат в городе, – на веранде, в тени винограда, в золотом пятне на чистейшей скатерти тарелочка гаспачо? Помните, Амвросий? Ну что же спрашивать! По губам вашим вижу, что помните. Что ваши роллы! А шипящий в горле "Боржоми"?! Но довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!..

В половине одиннадцатого часа того вечера, когда Берлиоз погиб на Владимирской горке, в "Днипре" наверху была освещена только одна комната, и в ней томились двенадцать литераторов, собравшихся на совещание и ожидавших Михаила Александровича.

Сидящие на стульях, на столах и даже на двух подоконниках в кабинете правления ЛИТКОМа серьезно страдали от духоты. Ни одна свежая струя не проникала в открытые окна. Киев отдавал накопленный за день в асфальте жар, и ясно было, что ночь не принесет облегчения. Пахло жареной картошкой из кухни, и всем хотелось пить, все нервничали и сердились.

Беллетрист Бескудников – тихий, прилично одетый человек с внимательными и в то же время неуловимыми глазами – вынул телефон. Время приближалось к одиннадцати. Бескудников ткнул пальцем в экран, показал его соседу, поэту Двубратскому, сидящему на столе и от тоски болтающему ногами, обутыми в белые кроссовки.

– Однако, – проворчал Двубратский.

– Наверное, в пробке на Оболони застрял, – густым голосом отозвалась Настасья Лукинишна Непременова, киевская бизнесвумен, ставшая писательницей и сочиняющая остросюжетные детективы под псевдонимом "Наталья Север".

– Разрешите! – громко сказал автор популярных Telegram-скетчей Загривов. – Я бы сейчас тоже с удовольствием на балконе кофе пил, вместо того чтобы тут париться. Вроде на десять совещание назначено?

– А сейчас хорошо где-нибудь в Подмосковье, – поддела Штурман Жорж, зная, что дачные поселки – общее больное место. – Там уже, наверное, птицы поют. Мне всегда как-то лучше работается за городом, особенно весной.

– Третий год доначу, чтобы жену с её болячками в санаторий отправить, да что-то тишина, – ядовито сказал новеллист Поприхин.

– Кому как повезет, – пробурчал критик Абабков с подоконника.

Штурман Жорж оживилась и смягчила тон:

– Не надо, товарищи, завидовать. Коттеджей всего ничего, а нас в Союзе писателей – три тысячи.

– Три тысячи сто одиннадцать человек, – вставил кто-то из угла.

– Ну вот видите, – протянула Штурман, – что же делать? Естественно, что участки получили самые заслуженные…

– Генералы! – прямо сказал сценарист Глухарев.

Бескудников демонстративно зевнул и вышел.

– У одного пятикомнатный дом, – вслед ему сказал Глухарев.

– У Лавровича вообще особняк, – воскликнул Денискин, – и кабинет обшит деревом!

– Э, сейчас не об этом, – проворчал Абабков, – а о том, что уже почти двенадцать.

Начался шум, назревал скандал. Стали звонить в этот ненавистный поселок, попали не туда, к Лавровичу, узнали, что Лаврович ушел на рыбалку, и совсем расстроились. Наугад позвонили в комиссию по культуре по добавочному номеру и, конечно, никого там не нашли.

– Мог бы и позвонить! – кричали Денискин, Глухарев и Квант.

Ах, кричали они зря: не мог Михаил Александрович позвонить никуда. Далеко от офиса Союза писателей, в огромном зале морга, освещенном яркими лампами, на трех металлических столах лежало то, что еще недавно было Михаилом Александровичем.

На первом – обнаженное, в засохшей крови, тело с переломанной рукой и раздавленной грудной клеткой, на другом – голова с выбитыми зубами, с застывшими открытыми глазами, которые не пугал яркий свет, а на третьем – груда окровавленной одежды.

Возле обезглавленного тела стояли: судмедэксперт, патологоанатом и его ассистент, следователи и вызванный по телефону от больной жены заместитель Михаила Александровича по Союзу писателей – литератор Желдыбин.