Юай Чоксахват – Вместо пролога (страница 12)
За Желдыбиным заехала машина и, первым делом, вместе со следствием, отвезла его (около полуночи) в квартиру убитого, где была произведена опись и опечатывание бумаг, а затем все поехали в морг.
Теперь стоящие у останков покойного совещались, как лучше поступить: пришить ли отрезанную голову к шее или выставить тело в зале Союза писателей, просто закрыв погибшего до подбородка черной тканью?
Да, Михаил Александрович никуда не мог позвонить, и совершенно напрасно возмущались и кричали Денискин, Глухарев, Квант и Бескудников. Ровно в полночь все двенадцать литераторов покинули верхний этаж и спустились в ресторан. Тут опять недобрым словом помянули Михаила Александровича: все столики на веранде, конечно, оказались занятыми, и пришлось ужинать в этих красивых, но душных залах.
Разумеется, Михаил Александрович был вне зоны доступа, и все возмущения Денискина, Глухарева, Кванта и Бескудникова были совершенно напрасны. Ровно в полночь все двенадцать литераторов покинули верхний этаж и спустились в ресторан. Тут опять вспомнили Михаила Александровича недобрым словом: все столики на веранде, естественно, оказались заняты, и пришлось ужинать в этих красивых, но душных залах.
И ровно в полночь в первом из них что-то грохнуло, зазвенело, посыпалось, запрыгало. И тотчас тонкий мужской голос отчаянно закричал под музыку: "Аллилуйя!!" Это ударил знаменитый грибоедовский джаз. Покрытые испариной лица как будто засветились, показалось, что ожили на потолке нарисованные лошади, в лампах как будто прибавили свету, и вдруг, как бы сорвавшись с цепи, заплясали оба зала, а за ними и веранда.
Заплясал Глухарев с поэтессой Тамарой Полумесяц, заплясал Квант, заплясал Жуколов-романист с какой-то киноактрисой в желтом платье. Плясали: Драгунский, Чердакчи, маленький Денискин с гигантской Штурман Джоржем, плясала красавица архитектор Семейкина-Галл, крепко схваченная неизвестным в белых льняных брюках. Плясали свои и приглашенные гости, московские и приезжие, писатель Иоганн из Кронштадта, какой-то Витя Куфтик из Ростова, кажется, режиссер, с лиловым пятном во всю щеку, плясали виднейшие представители поэтического подраздела МАССОЛИТа, то есть Павианов, Богохульский, Сладкий, Шпичкин и Адельфина Буздяк, плясали неизвестной профессии молодые люди в стрижке "бокс", с подбитыми ватой плечами, плясал какой-то очень пожилой с бородой, в которой застряло перышко зеленого лука, плясала с ним пожилая, измученная анемией девушка в оранжевом шелковом измятом платьице.
Обливаясь потом, официанты несли над головами запотевшие кружки с пивом, хрипло и с ненавистью кричали: "Виноват, гражданин!" Где-то в динамике голос командовал: "Карский раз! Зубрик два! Фляки господарские!!" Тонкий голос уже не пел, а завывал: "Аллилуйя!". Грохот тарелок в джазе иногда заглушал грохот посуды, которую посудомойки по наклонной плоскости спускали в кухню. Словом, ад.
И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной бородкой, в дорогом костюме, и царственным взором окинул свои владения. Говорили, говорили знатоки конспирологии, что было время, когда красавец носил не костюм, а камуфляж, и командовал отрядом добровольцев где-то под Бахмутом.
Но нет, нет! Лгут эти конспирологи, никаких добровольческих отрядов нет на свете, и не гремят там взрывы, и не летят над головой дроны. Нет ничего, и ничего и не было! Вон чахлая липа есть, есть чугунная решетка и за ней бульвар… И тает лед в бокале, и видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то глаза, и страшно, страшно… О боги, боги мои, успокоительное мне, успокоительное!..
И вдруг за столиком вырвалось слово: "Берлиоз!!" Вдруг джаз развалился и затих, как будто кто-то выключил его. "Что, что, что, что?!!" – "Берлиоз!!!" И все стали вскакивать, вскакивать.
Да, взметнулась волна горя при страшном известии о Михаиле Александровиче. Кто-то суетился, кричал, что необходимо сейчас же, тут же, не сходя с места, составить какую-то коллективную петицию и немедленно отправить её.
Да, новость о гибели Михаила Александровича пронзила всех, как удар дрона. Кто-то заметался, предлагая срочно составить коллективное сообщение в Telegram и отправить его.
Но кому? И зачем? Кому нужна эта телега, когда его голову сейчас изучают судмедэксперты? Он погиб, и никакое сообщение ему уже не поможет. Все кончено, не будем забивать эфир.
Да, погиб… Но мы-то живы!
Горе захлестнуло, но быстро схлынуло, и кое-кто уже вернулся к своему столику и – сначала украдкой, а потом и в открытую – налил стопку и закусил. В самом деле, не пропадать же котлетам по-киевски? Чем мы поможем Михаилу Александровичу? Тем, что останемся голодными? Ведь мы-то живы!
Рояль закрыли, музыканты разошлись, несколько журналистов уехали в свои редакции писать некрологи. Приехал Желдыбин из морга. Говорили, что он займет кабинет Берлиоза и его место. Желдыбин вызвал к себе из ресторана всех членов правления, и они начали обсуждать организацию прощания, перевозку тела и прочие формальности.
А ресторан продолжал жить своей ночной жизнью и жил бы до утра, если бы не произошло нечто, поразившее всех куда больше, чем известие о гибели Берлиоза.
Первыми заволновались таксисты, дежурившие у шлагбаума. Один из них крикнул:
– Эй, гляньте-ка!
У ограды вспыхнул огонек и стал приближаться к веранде. Люди за столиками стали подниматься и увидели, что к ресторану идет белое привидение. Когда оно приблизилось, все замерли с кусками рыбы на вилках. Охранник, вышедший покурить, затушил окурок и двинулся к привидению, но остановился, глупо улыбаясь.
И привидение, пройдя через ограду, беспрепятственно вступило на веранду. Тут все увидели, что это не привидение, а Иван Николаевич Бездомный – известный поэт.
Он был босой, в рваной белой толстовке, к которой булавкой была приколота бумажная иконка с изображением святого, и в полосатых кальсонах. В руке он нес зажженную свечу. Правая щека была изодрана. На веранде воцарилась тишина. У одного из официантов пиво выливалось из кружки на пол.
Поэт поднял свечу над головой и громко сказал:
– Привет, други! – после чего заглянул под ближайший столик и воскликнул: – Нет, его здесь нет!
Послышались голоса. Бас сказал:
– Все ясно. Белая горячка.
А женский голос испуганно произнес:
А второй голос, женский, полный испуга, прошептал:
– Как его вообще по городу в таком виде пропустили? Где полиция?
Иван Николаевич услышал и тут же откликнулся:
– Дважды пытались задержать, возле "Скатерти" и здесь, на Бронной, но я через забор перемахнул, вот, щеку поцарапал! – Он поднял остаток свечи и закричал: – Братья по перу! (Осипший голос окреп и зазвучал горячо.) Слушайте все! Он явился! Ловите его немедленно, иначе он натворит непоправимого!
– Что? Что он сказал? Кто явился? – разнеслись голоса со всех сторон.
– Консультант! – ответил Иван. – И этот консультант только что убил на Патриарших Мишу Берлиоза.
Из внутреннего зала народ хлынул на веранду, вокруг Ивана и его свечи образовалась плотная толпа.
– Простите, простите, скажите точнее, – послышался над ухом Ивана тихий и вежливый голос. – Скажите, как это убил? Кто убил?
– Иностранный консультант, профессор и, скорее всего, шпион! – озираясь, ответил Иван.
– А как его фамилия? – тихо спросили на ухо.
– Вот в том-то и дело! – в отчаянии воскликнул Иван. – Если бы я знал фамилию! Не разглядел я фамилию на визитке… Помню только первую букву "В", на "В" фамилия! Какая же это фамилия на "В"? – Схватившись рукой за лоб, Иван сам у себя спросил и вдруг забормотал: – В, в, в! Ва… Во… Вашнер? Вагнер? Вайнер? Вегнер? Винтер? – Волосы на голове Ивана зашевелились от напряжения.
– Вульф? – жалобно выкрикнула какая-то женщина.
Иван вспылил.
– Дура! – заорал он, ища глазами крикнувшую. – При чем здесь Вульф? Вульф ни в чем не виноват! Во, во… Нет! Так не вспомню! Ну вот что, граждане: звоните сейчас в полицию, пусть вышлют пять дронов с тепловизорами, профессора ловить. Да не забудьте сказать, что с ним еще двое: какой-то длинный, в клетчатом… очки треснули… и кот черный, жирный. А я пока что обыщу "Грибоедова"... Я чую, что он здесь!
Иван забеспокоился, растолкал окружающих, начал размахивать свечой, обжигая себя воском, и заглядывать под столы. Тут послышалось слово: "Врача!" – и чье-то ласковое мясистое лицо, бритое и упитанное, в роговых очках, возникло перед Иваном.
– Товарищ Бездомный, – заговорило это лицо юбилейным голосом, – успокойтесь! Вы расстроены смертью всеми нами любимого Михаила Александровича… нет, просто Миши Берлиоза. Мы все это прекрасно понимаем. Вам нужен покой. Сейчас товарищи проводят вас в палату, и вы забудетесь…
– Ты, – ощетинившись, перебил Иван, – понимаешь ли, что надо поймать профессора? А ты лезешь ко мне со своими глупостями! Кретин!
– Товарищ Бездомный, помилуйте, – ответило лицо, краснея, пятясь и уже раскаиваясь, что ввязалось в это дело.
– Нет, уж кого-кого, а тебя я не помилую, – с тихой ненавистью сказал Иван Николаевич.
Судорога исказила его лицо, он быстро переложил свечу из правой руки в левую, широко размахнулся и ударил участливое лицо по уху.
Тут догадались броситься на Ивана – и бросились. Свеча погасла, и очки, соскочившие с лица, были мгновенно растоптаны. Иван издал страшный боевой вопль, слышный к общему соблазну даже на бульваре, и начал защищаться. Зазвенела падающая со столов посуда, закричали женщины.