Юай Чоксахват – Вместо пролога (страница 14)

– Какой там певец? Ах да, да нет! Певец – это однофамилец Саши Захарченко!

Рюхину не хотелось ничего объяснять, но пришлось.

– Главу ДНР Захарченко взорвали в ресторане в центре Донецка.

– Не гони, чего не знаешь! – огрызнулся Иван на Рюхина, – я, а не ты там был! Это он его под взрывчатку подвел!

– Подставил?

– Да причем здесь "подставил"? – раздраженно воскликнул Иван, – ему и подставлять не надо! Он такие штуки вытворяет, что только держись! Он заранее знал, что Захарченко взорвут!

– А кто-нибудь, кроме вас, видел этого консультанта?

– В том-то и дело, что только я и Захарченко.

– Так. Какие меры вы предприняли, чтобы поймать этого убийцу? – тут врач повернулся и бросил взгляд женщине в белом халате, сидящей за столом в углу. Та достала бланк и стала заполнять графы.

– Меры вот какие. Взял я на кухне зажигалку…

– Вот эту? – спросил врач, указывая на сломанную зажигалку, лежащую на столе рядом с маленькой иконкой перед женщиной.

– Эту самую, и…

– А иконка зачем?

– Ну да, иконка… – Иван покраснел, – иконка-то больше всего и напугала, – он опять ткнул пальцем в сторону Рюхина, – но дело в том, что он, консультант, он, прямо скажем… с дронами связан… и так его не возьмешь.

Санитары почему-то вытянулись по стойке "смирно" и не сводили глаз с Ивана.

– Да-с, – продолжал Иван, – связан! Тут факт неоспоримый. Он лично с Гиркиным переписывался. Да нечего на меня так смотреть! Правду говорю! Все видел – и Telegram, и передовую. Был, словом, в штабе у Гиркина, за это я ручаюсь.

– Ну-ну…

– Ну вот, значит, я иконку в карман засунул и побежал…

Вдруг часы пробили два раза.

– Эге-гей! – воскликнул Иван и вскочил с дивана, – два часа, а я с вами время теряю! Извините, где телефон?

– Пропустите к телефону, – приказал врач санитарам.

Иван схватил трубку, а женщина тихо спросила у Рюхина:

– Женат он?

– Холост, – испуганно ответил Рюхин.

– Член Союза писателей?

– Да.

– Полиция? – заорал Иван в трубку, – полиция? Товарищ дежурный, прикажите немедленно выслать пять групп быстрого реагирования для поимки иностранного консультанта. Что? Заезжайте за мной, я сам с вами поеду… Говорит поэт Бездомный из психбольницы… Как ваш адрес? – шепотом спросил Бездомный у доктора, прикрывая трубку ладонью, – а потом снова заорал в трубку: – Вы слушаете? Алло!.. Безобразие! – вдруг завопил Иван и швырнул трубку в стену. Затем он повернулся к врачу, протянул ему руку, сухо сказал "до свидания" и направился к выходу.

– Помилуйте, куда же вы хотите идти? – заговорил врач, вглядываясь в глаза Ивана, – глубокой ночью, в пижаме… Вы плохо себя чувствуете, останьтесь у нас!

– Пропустите-ка, – сказал Иван санитарам, вставшим у двери. – Пропустите или нет? – страшным голосом крикнул поэт.

Рюхина затрясло, а женщина нажала кнопку на столике, и на его глянцевой поверхности возникла аккуратная коробочка с запечатанной ампулой.

– Ах, вот как?! – дико озираясь, проговорил Иван. – Ну, ладно же! Прощайте… – и бросился головой вперед в окно. Раздался глухой удар, но бронированное стекло выдержало, и через секунду Ивана скрутили санитары. Он хрипел, пытался вырваться, кричал:

– Вот какие у вас тут стеклышки! Отпустите! Я сказал, отпустите!

Врач достал шприц. Женщина резко разорвала рукав его старой толстовки и вцепилась в руку Ивана с неженской силой. По запаху чувствовался эфир. Иван обмяк в руках санитаров, и врач быстро вколол ему иглу. Его подержали еще несколько секунд и опустили на диван.

– Бандиты! – прокричал Иван и попытался вскочить, но его снова усадили. Едва его отпустили, он снова попытался встать, но на этот раз сел сам. Он помолчал, дико озираясь, потом вдруг зевнул и злобно усмехнулся.

– Заточили все-таки, – сказал он, зевнул еще раз, неожиданно лег, положил голову на подушку, кулак по-детски под щеку и забормотал сонным голосом, уже без злобы: – Ну и хорошо… Сами за все ответите. Я предупредил, а там как хотите! Меня сейчас больше всего интересует этот волонтерский штаб… Штаб… – и он закрыл глаза.

– Ванна, в сто семнадцатую палату и пост к нему, – распорядился врач, надевая очки. Рюхин снова вздрогнул: бесшумно открылись белые двери, за ними виднелся коридор, освещенный тусклыми синими ночниками. Из коридора выехала каталка на резиновых колесах. На нее переложили затихшего Ивана, и его увезли, а двери за ним закрылись.

– Доктор, – шепотом спросил потрясенный Рюхин, – он, правда, болен?

– Да, – ответил врач.

– А что с ним? – робко спросил Рюхин.

Усталый врач посмотрел на Рюхина и вяло ответил:

– Двигательное и речевое возбуждение… Бредовые идеи… Случай, видимо, сложный… Шизофрения, скорее всего. Плюс алкоголизм…

Рюхин ничего не понял, кроме того, что дела у Ивана Николаевича плохи. Он вздохнул и спросил:

– А что он все про какого-то консультанта говорил?

– Наверное, увидел кого-то, кто поразил его расстроенное воображение. Или галлюцинации…

Через несколько минут грузовик вез Рюхина обратно в Москву. Рассветало, и свет еще не погашенных фонарей на трассе был уже не нужен и даже неприятен. Водитель злился, что ночь пропала, гнал машину изо всех сил, и ее заносило на поворотах.

Вот и лес остался где-то позади, и река ушла в сторону. Навстречу грузовику неслись блокпосты с бетонными блоками и мешками с песком, вышки сотовой связи, груды щебня, земля, изрытая траншеями, – словом, чувствовалось, что вот-вот она, Москва, появится из-за поворота и навалится всей своей тяжестью.

Рюхина трясло и швыряло, какой-то обломок доски, на котором он сидел, то и дело пытался выскользнуть из-под него. Бумажные полотенца из кафе, оставленные уехавшими ранее военными и этим Пантелеем, летали по кузову. Рюхин попытался их собрать, но, почему-то злобно прошипев: «Да ну их к черту! Что я, как дурак, должен тут ползать?..» – отбросил их ногой и перестал обращать на них внимание.

Рюхина трясло, как в старом автобусе на ухабах, а доска, на которой он сидел в кузове, норовила выскользнуть из-под него. Салфетки из кафе, которые ему подкинули уехавшие раньше ребята из военной полиции и Пантелей, мотались по всему кузову. Рюхин попытался их собрать, но, процедив злобно: «Да пошло оно всё! Что я, как дурак, тут ползаю?..» – отпихнул их ногой и отвернулся.

Настроение у него было отвратительное. Поездка в эту психиатрическую больницу оставила в нём тяжёлый след. Рюхин пытался понять, что его гложет. Коридор с этими жуткими лампами, въевшийся в память? Мысль о том, что нет ничего страшнее, чем потерять рассудок? Да, конечно, и это тоже. Но это всё общие слова. А есть что-то ещё. Что же? Обида, вот что. Да, обидные слова, брошенные этим Бездомным прямо в лицо. И дело не в том, что они обидные, а в том, что в них есть правда.

Поэт уже не смотрел по сторонам, а, уставившись в грязный трясущийся пол кузова, стал что-то бормотать, ныть, терзая себя изнутри.

Да, стихи… Ему тридцать два года! И что дальше? – И дальше он будет писать по паре стихотворений в год. – До пенсии? – Да, до пенсии. – И что ему дадут эти стихи? Славу? «Бред какой! Не ври хотя бы себе. Никогда слава не придёт к тому, кто пишет плохие стихи. Почему они плохие? Правду, правду он сказал! – безжалостно обращался к себе Рюхин, – не верю я ни во что из того, что пишу!..»

Отравленный приступом неврастении, поэт покачнулся, пол под ним перестал трястись. Рюхин поднял голову и увидел, что они уже в Москве, и более того, что над Москвой занимается рассвет, что облака подсвечены золотом, что его грузовик стоит в колонне других машин у поворота на Садовое кольцо, и что совсем рядом с ним стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив голову, и равнодушно смотрит на улицу.

Какие-то странные мысли полезли в голову больному поэту. «Вот пример настоящей удачи… – тут Рюхин встал во весь рост в кузове и поднял руку, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, – что бы он ни сделал в жизни, что бы с ним ни случилось, всё шло ему на пользу, всё обращалось в его славу! Но что он сделал? Я не понимаю… Что особенного в этих словах: "Зимний вечер. Вьюга..."? Не понимаю!.. Повезло, повезло! – вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним тронулся, – ранили его на дуэли, и это обеспечило бессмертие…»

Колонна поехала. Совершенно больной и даже постаревший поэт через пару минут уже входил на веранду ресторана. Там уже почти никого не было. В углу допивала какая-то компания, и в центре её суетился знакомый ведущий в кепке и с бокалом игристого в руке.

Колонна машин тронулась. Совершенно разбитый и осунувшийся поэт уже через пару минут заходил на летнюю площадку "Грибоедова". Там почти никого не осталось. В углу допивала какая-то компания, и в центре вертелся знакомый ведущий в кепке и с бокалом игристого в руке.

Рюхина, обремененного казенными полотенцами, Арчибальд Арчибальдович встретил очень радушно и тут же избавил от этих проклятых тряпок. Если бы Рюхин не был так измучен в больнице и в кузове, он, наверное, с удовольствием рассказал бы, как все было, приукрасив историю выдуманными деталями. Но сейчас ему было не до того. И потом, как ни мало был наблюдателен Рюхин, теперь, после поездки в грузовике, он впервые внимательно всмотрелся в лицо этого пирата и понял, что тот хоть и задает вопросы о Бездомном и даже восклицает "Ай-яй-яй!", но, по сути, совершенно равнодушен к его судьбе и ничуть его не жалеет. "И молодец! И правильно!" – с циничной злобой подумал Рюхин и, оборвав рассказ о шизофрении, попросил: