Юай Чоксахват – Вместо пролога (страница 15)

– Арчибальд Арчибальдович, водочки бы мне…

Пират сделал сочувствующее лицо, прошептал:

– Понимаю… сию минуту… – и махнул официанту.

Через четверть часа Рюхин, в полном одиночестве, сидел, сгорбившись над тарелкой с нарезкой, пил рюмку за рюмкой, понимая и признавая, что исправить в его жизни уже ничего нельзя, а можно только забыть.

Поэт истратил свою ночь, пока другие гуляли, и теперь понимал, что ее не вернуть. Стоило только поднять голову от лампы вверх к небу, чтобы понять, что ночь пропала безвозвратно. Официанты торопливо убирали столы. У котов, шнырявших возле площадки, был утренний вид. На поэта неудержимо наваливался день.

Глава 7

Нехорошая квартира

Если бы следующим утром Степе Лиходееву сказали: "Степа! Тебя отправят на передок, если ты сейчас же не встанешь!" – Степа ответил бы томным, чуть слышным голосом: "Отправляйте, делайте со мной что хотите, но я не встану".

Не то что встать – ему казалось, что он не может открыть глаз, потому что, если он только это сделает, сверкнет молния и голову его тут же разорвет на куски. В голове гудел тяжелый колокол, между глазными яблоками и закрытыми веками проплывали коричневые пятна с огненно-зеленым ободком, и в довершение всего тошнило, причем казалось, что тошнота эта связана со звуками какого-то назойливого рингтона.

Степа пытался что-то вспомнить, но вспоминалось только одно – что, кажется, вчера и неизвестно где он стоял с салфеткой в руке и пытался поцеловать какую-то даму, причем обещал ей, что на следующий день, ровно в полдень, придет к ней в гости. Дама от этого отказывалась, говоря: "Нет, нет, меня не будет дома!", а Степа упорно настаивал на своем: "А я вот возьму да и приду!"

Ни кто это была за дама, ни который сейчас час, ни какое число, ни какого месяца – Степа решительно не знал и, что хуже всего, не мог понять, где он находится. Он постарался выяснить хотя бы последнее и для этого разлепил слипшиеся веки левого глаза. В полумраке что-то тускло отсвечивало. Степа наконец узнал трельяж и понял, что он лежит навзничь у себя на кровати, то есть на бывшей хозяйской кровати, в спальне. Тут ему так ударило в голову, что он закрыл глаз и застонал.

Поясним: Стёпа Лиходеев, директор театра «Эстрада», очнулся утром в своей квартире, той самой, что делил с покойным Берлиозом, в большом шестиэтажном доме, спокойно расположившемся на Садовом кольце.

Надо сказать, что квартира эта – номер пятьдесят – давно уже пользовалась, если не дурной, то, во всяком случае, странной репутацией. Ещё пару лет назад владелицей её была вдова ювелира, мадам Де Фюжер. Анна Францевна Де Фюжер, пятидесятилетняя почтенная и очень деловая дама, две комнаты из четырёх сдавала жильцам: одному, фамилия которого была, кажется, Беломут, и другому – чью фамилию уже никто не помнил.

И вот два года назад в квартире начались необъяснимые происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать.

Однажды в выходной день в квартиру явился сотрудник полиции, вызвал в прихожую второго жильца (фамилию которого забыли) и сказал, что его просят на минутку зайти в участок, кое-где расписаться. Жилец велел Анфисе, преданной и давней помощнице Анны Францевны, сказать, если будут звонить, что он вернётся через десять минут, и ушёл вместе с вежливым полицейским. Но не вернулся он не только через десять минут, а вообще никогда. Удивительнее всего то, что, очевидно, вместе с ним исчез и полицейский.

Набожная, а откровенно говоря – суеверная, Анфиса прямо и заявила очень расстроенной Анне Францевне, что это колдовство и что она прекрасно знает, кто утащил и жильца, и полицейского, только к ночи не хочет говорить. Ну, а колдовству, как известно, стоит только начаться, а там уж его ничем не остановишь. Второй жилец исчез, помнится, в понедельник, а в среду как сквозь землю провалился Беломут, но, правда, при других обстоятельствах. Утром за ним заехала, как обычно, машина, чтобы отвезти его на работу, и отвезла, но назад никого не привезла и сама больше не вернулась.

Горе и ужас мадам Беломут не поддаются описанию. Но, увы, и то и другое было непродолжительно. В ту же ночь, вернувшись с Анфисой с дачи, на которую Анна Францевна почему-то спешно уехала, она не застала уже гражданки Беломут в квартире. Но этого мало: двери обеих комнат, которые занимали супруги Беломут, оказались опечатанными.

Два дня прошли кое-как. На третий же день страдавшая всё это время бессонницей Анна Францевна опять-таки спешно уехала на дачу… Нужно ли говорить, что она не вернулась!

Оставшаяся одна Анфиса, наплакавшись вволю, легла спать во втором часу ночи. Что с ней было дальше, неизвестно, но рассказывали жильцы других квартир, что будто бы в пятидесятой всю ночь слышались какие-то стуки и будто бы до утра в окнах горел свет. Утром выяснилось, что и Анфисы нет!

Об исчезнувших и о проклятой квартире долго в доме рассказывали всякие легенды, вроде того, например, что эта сухая и набожная Анфиса будто бы носила на своей иссохшей груди в матерчатом мешочке крупную сумму денег, принадлежащих Анне Францевне. Что будто бы в сарае на той самой даче, куда спешно ездила Анна Францевна, обнаружились сами собой какие-то несметные сокровища в виде тех же денег, а также золотых украшений… И прочее в этом же роде. Ну, чего не знаем, за то не ручаемся.

В доме долго ходили слухи об исчезновениях и проклятой квартире. Говорили, будто старая волонтерка Анфиса, что помогала беженцам, прятала в потайном кармане бронежилета двадцать пять крупных бриллиантов, принадлежавших когда-то богатой даме. Или что в заброшенном ангаре, куда спешно ездила эта дама, нашли клад – те же бриллианты и золотые монеты еще царской чеканки… Ну, кто знает, что там было на самом деле.

Как бы то ни было, квартира простояла пустой всего неделю, а потом туда заселились – покойный Иванов с женой и этот самый Степа тоже с женой. И, конечно, как только они переехали в эту несчастливую квартиру, у них начался полный бардак. В течение месяца обе жены пропали. Но не совсем бесследно. Про жену Иванова говорили, что ее видели в Харькове с каким-то инструктором по тактической медицине, а жена Степы якобы нашлась на окраине, где, как шептались, директор его фирмы, используя свои связи, выбил ей комнату, но с условием, чтобы она больше не появлялась в центре…

Итак, Степа застонал. Он хотел позвать домработницу Груню и попросить у нее обезболивающее, но сообразил, что это глупо… Что у Груни никакого обезболивающего, конечно, нет. Пытался позвать на помощь Иванова, дважды прохрипел: «Миша… Миша…», но, как понимаете, ответа не получил. В квартире стояла тишина.

Пошевелив пальцами ног, Степа понял, что лежит в носках. Дрожащей рукой провел по бедру, чтобы понять, в штанах он или нет, и не понял.

Наконец, осознав, что он брошен и одинок, что никто ему не поможет, решил подняться, чего бы это ни стоило.

Степа разлепил слипшиеся веки и увидел свое отражение в зеркале – человека с торчащими во все стороны волосами, с опухшим, заросшим черной щетиной лицом, с заплывшими глазами, в грязной футболке с растянутым воротом и в носках.

Таким он увидел себя в зеркале, а рядом с ним – незнакомого человека, одетого во все черное и в черной кепке.

Степа сел на кровать и уставился на незнакомца налитыми кровью глазами.

Молчание нарушил незнакомец, произнеся низким, хриплым голосом и с легким акцентом:

– Добрый день, уважаемый Степан Богданович!

После паузы Степа, собравшись с силами, выдавил из себя:

– Что вам нужно? – и сам удивился, не узнав своего голоса. Слово «что» прозвучало пискляво, «вам» – басом, а «нужно» у него совсем не получилось.

Незнакомец дружелюбно усмехнулся, достал большие золотые часы с гравировкой в виде трезубца на крышке, они пробили одиннадцать раз, и он сказал:

– Одиннадцать! И ровно час, как я жду вашего пробуждения, ибо вы назначили мне встречу в десять. Вот и я!

Степа нащупал на стуле рядом с кроватью штаны, прошептал:

– Извините… – надел их и хрипло спросил: – Скажите, пожалуйста, вашу фамилию?

Говорить ему было трудно. При каждом слове словно кто-то втыкал иголку в мозг, причиняя адскую боль.

– Как? Вы и фамилию мою забыли? – тут незнакомец улыбнулся.

– Простите… – прохрипел Стёпа, чувствуя, как похмелье бьёт новой волной: ему показалось, что пол уплывает из-под кровати, и он сейчас кубарем полетит вниз.

– Дорогой Степан Богданович, – заговорил посетитель с проницательной улыбкой, – никакие таблетки тут не помогут. Следуйте старому доброму правилу: подобное лечится подобным. Единственное, что вернёт вас к жизни, это две рюмки водки с острой и горячей закуской.

Стёпа был мужик не промах и, как ни было ему плохо, сообразил, что раз уж его застали в таком виде, надо признаваться во всём.

– Откровенно говоря… – начал он, еле ворочая языком, – вчера я немного…

– Ни слова больше! – ответил визитёр и отодвинулся на кресле в сторону.

Стёпа, тараща глаза, увидел, что на маленьком столике сервирован поднос, на котором нарезан свежий хлеб, красная икра в вазочке, маринованные опята на тарелочке, что-то в кастрюльке и, наконец, водка в пузатом графине. Особенно поразило Стёпу то, что графин запотел от холода. Впрочем, это было понятно – он стоял в ведёрке, наполненном льдом. Накрыто, словом, было чисто, умело.