Юай Чоксахват – Вместо пролога (страница 5)

– Нет, товарищ полковник, я не психолог, – ответил задержанный, с наслаждением потирая измятые и опухшие запястья.

Начальник исподлобья буравил глазами задержанного, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры.

– Я не спрашивал тебя, – сказал начальник, – ты, может, и английский знаешь?

– Да, знаю, – ответил задержанный.

Краска выступила на желтоватых щеках начальника, и он спросил по-английски:

– Откуда ты знал, что я хотел позвать кота?

– Это очень просто, – ответил задержанный по-английски, – ты водил рукой по воздуху, – задержанный повторил жест начальника, – как будто хотел погладить, и губы…

– Да, – сказал начальник.

Помолчали, потом начальник задал вопрос по-русски:

– Итак, ты психолог?

– Нет, нет, – живо ответил задержанный, – поверьте мне, я не психолог.

– Ну, хорошо. Если хочешь это держать в секрете, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить… или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить вышку связи?

– Я, товарищ полковник, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на идиота?

– О да, ты не похож на идиота, – тихо ответил начальник и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, – так поклянись, что этого не было.

– Чем хотите, чтобы я поклялся? – спросил, очень оживившись, развязанный.

– Ну, хотя бы жизнью своей, – ответил начальник, – ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!

– Не думаете ли вы, что вы ее подвесили, товарищ полковник? – спросил задержанный, – если это так, вы очень ошибаетесь.

Начальник вздрогнул и ответил сквозь зубы:

– Я могу перерезать этот волосок.

– И в этом вы ошибаетесь, – светло улыбаясь и заслоняясь рукой от света из окна, возразил задержанный, – согласитесь, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?

– Так, так, – улыбнувшись, сказал начальник, – теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки в Харькове ходили за вами по пятам. Не знаю, кто подвесил ваш язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажите: верно ли, что вы явились в Харьков через Московский проспект на электросамокате, сопровождаемый толпою блогеров, кричавших вам приветствия как бы некоему пророку? – тут начальник указал на планшет.

Задержанный недоуменно поглядел на начальника.

– У меня и самоката-то никакого нет, товарищ полковник, – сказал он. – Приехал я в Харьков точно через Московский проспект, но на маршрутке, в сопровождении одного знакомого айтишника, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Харькове не знал.

– У меня и "бусика" никакого нет, начальник, – сказал он. – Я в Киев вообще на перекладных добирался, через блокпост в Гостомеле, с одним только другом, и никто мне ничего не кричал, потому что меня тогда в Киеве никто не знал.

– Ты знаешь таких, – продолжал полковник, не сводя глаз с задержанного, – "Хмурого", "Гюрзу" и "Алмаза"?

– Этих ребят я не знаю, – ответил задержанный.

– Правда?

– Правда.

– А теперь скажи мне, почему ты всех называешь "ребята"? Ты всех так называешь?

– Всех, – ответил задержанный, – плохих людей не бывает.

– Впервые слышу такое, – сказал полковник, усмехнувшись, – может, я мало жизнь повидал! Можешь дальше не записывать, – обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не писал, и продолжал говорить задержанному: – Где ты этого начитался? В каком-нибудь пацифистском телеграм-канале?

– Нет, сам додумался.

– И ты это проповедуешь?

– Да.

– А вот, например, майор Петренко, его "Бетон" зовут, – он хороший?

– Да, – ответил задержанный, – он просто несчастный человек. С тех пор как его контузило под Бахмутом, он стал злой и черствый. Интересно, кто его так покалечил.

– Могу рассказать, – отозвался полковник, – я сам там был. "Вагнера" на него как бешеные псы накинулись. Осколками ему ноги посекло, хорошо хоть БТР успел прикрыть. Если бы не наша арта, тебе бы сейчас не с кем было разговаривать. Это было в самой мясорубке, под Клещеевкой.

– Если бы с ним поговорить, – вдруг мечтательно сказал задержанный, – я уверен, что он бы изменился.

– Я думаю, – отозвался полковник, – что командир бригады был бы не в восторге, если бы ты начал разговаривать с его офицерами или солдатами. Впрочем, этого и не случится, к счастью, и я лично об этом позабочусь.

В это время в кабинет стремительно залетел дрон-камикадзе, сделал под потолком круг, снизился, чуть не задел антенной лицо статуэтки Бандеры на полке и скрылся за шкафом. Возможно, он искал розетку для подзарядки.

Во время его полета в светлой теперь и легкой голове полковника сложилась формула. Она была такова: полковник рассмотрел дело бродячего проповедника Иешуа по кличке "Мирный", и состава преступления в нем не нашел. В частности, не нашел никакой связи между действиями Иешуа и диверсиями, произошедшими в Киеве в последнее время. Бродячий проповедник оказался просто немного "ку-ку". Вследствие этого, решение о передаче "Мирного" в СБУ полковник отменяет. Но ввиду того, что безумные, пацифистские речи "Мирного" могут спровоцировать волнения в Киеве, полковник удаляет Иешуа из Киева и отправляет его в фильтрационный лагерь под Днепром, то есть подальше от греха.

Оставалось это оформить протоколом.

Лопасти дрона просвистели над самой головой полковника, аппарат метнулся к окну и вылетел на улицу. Полковник поднял глаза на задержанного и увидел, что возле того столбом поднялась пыль.

– Все о нем? – спросил полковник у секретаря.

– Нет, к сожалению, – неожиданно ответил секретарь и подал полковнику другой лист бумаги.

– Что еще там? – спросил полковник и нахмурился.

Прочитав доклад, он еще больше изменился в лице. То ли кровь прилила к шее и лицу, то ли случилось что-то еще, но кожа его утратила болезненную бледность, побурела, а глаза как будто запали.

Опять-таки, вероятно, кровь, прилившая к вискам и стучащая в них, была виной тому, что у начальника СИЗО что-то случилось со зрением. Ему померещилось, что голова задержанного куда-то поплыла, а вместо нее появилась другая. На этой бритой голове сидел дешевый золотой венок, купленный в переходе; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и замазанная зеленкой; запавший беззубый рот с отвисшей нижней губой. Полковнику показалось, что исчезли серые стены кабинета и вид на промзону вдали, и все утонуло вокруг в густейшей зелени какого-то южного парка. И со слухом случилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы, и очень явственно послышался гнусавый голос, надменно тянущий слова: «Статья за дискредитацию армии…»

Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!», потом: «Погибли!..» И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем непременно быть – и с кем?! – бессмертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску.

Полковник напрягся, изгнал видение, вернулся взором к задержанному, и опять перед ним оказались глаза арестанта.

– Слушай, Гасанов, – заговорил полковник, глядя на Ибрагима как-то странно: лицо полковника было грозным, но глаза тревожными, – ты когда-нибудь говорил что-нибудь о президенте? Отвечай! Говорил?.. Или… не… говорил? – Полковник протянул слово «не» несколько больше, чем это полагалось на допросе, и послал Ибрагиму в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту.

– Правду говорить легко и приятно, – заметил арестант.

– Мне не нужно знать, – придушенным, злым голосом отозвался полковник, – приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежного, но и мучительного срока.

Никто не знает, что случилось с полковником ФСИН, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от лампы, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор.

– Итак, – говорил он, – знаешь ли ты некоего Руслана из Кировска, и что именно ты говорил ему, если говорил, о президенте?

– Дело было так, – охотно начал рассказывать арестант, – позавчера вечером я познакомился возле мечети с одним молодым человеком, который назвал себя Русланом из города Кировска. Он пригласил меня к себе домой в новостройке и угостил…

– Хороший человек? – спросил полковник, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах.

– Очень добрый и любознательный человек, – подтвердил арестант, – он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно…

– Чай налил… – сквозь зубы в тон арестанту проговорил полковник, и глаза его при этом мерцали.

– Да, – немного удивившись осведомленности полковника, продолжал Ибрагим, – попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал.

– И что же ты сказал? – спросил полковник, – или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? – но в тоне полковника была уже безнадежность.

– В числе прочего я говорил, – рассказывал арестант, – что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни президентов, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.

– Далее!

– Следующий!

– Дальше ничего не было, – сказал задержанный. – Тут ворвались люди, скрутили меня и увезли в отделение.