Юай Чоксахват – Вместо пролога (страница 4)

Через минуту он снова стоял перед начальником штаба.

Прозвучал глухой, усталый голос:

– Фамилия?

– Моя? – торопливо отозвался задержанный, всем видом показывая готовность отвечать внятно, чтобы больше не вызывать гнев.

Начальник штаба сказал негромко:

– Моя мне известна. Не прикидывайся глупее, чем ты есть. Твоя.

– Петров, – поспешно ответил задержанный.

– Имя-отчество?

– Иван Сергеевич.

– Откуда родом?

– Из Мариуполя, – ответил задержанный, головой показывая, что там, где-то далеко, на юге, находится Мариуполь.

– Чем занимался до мобилизации?

– Я точно не знаю, – живо ответил задержанный, – я работал на стройке…

– Где сейчас зарегистрирован?

– У меня нет постоянной регистрации, – застенчиво ответил задержанный, – я переезжаю с места на место.

– Это можно выразить короче – бомж, – сказал начальник штаба и спросил: – Родственники есть?

– Нет никого. Я один.

– Грамоте обучен?

– Да.

– Какими языками владеешь, кроме русского?

– Украинским немного.

Опухшее веко приподнялось, глаз, затуманенный страданием, уставился на задержанного. Другой глаз остался закрытым.

Начальник штаба заговорил по-украински:

– Так ты собирался саботировать поставки и призывал к этому других?

Тут задержанный заметно оживился. В глазах больше не было прежнего испуга, и он заговорил по-русски:

– Я, това… – он осекся, ужас снова промелькнул в глазах, – я, господин судья, никогда в жизни не собирался подрывать опоры моста и никого не призывал к этому безумству.

Секретарь, склонившийся над ноутбуком и протоколировавший допрос, удивленно поднял голову, но тут же снова уткнулся в экран.

– В этот город съезжается много разных людей, – монотонно произнес судья, – есть среди них и блогеры, и эзотерики, и всякие гадалки, и диверсанты. А попадаются и лжецы. Ты, например, лжец. Четко зафиксировано: подстрекал к разрушению моста. Так свидетельствуют очевидцы.

– Эти добрые люди, – начал задержанный и поспешно добавил: – Господин судья, – они ничего не поняли и все переврали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что эта путаница будет длиться очень долго. И все из-за того, что он неправильно записывает мои слова.

Наступила тишина. Теперь уже оба воспаленных глаза судьи тяжело смотрели на задержанного.

– Повторяю тебе в последний раз: перестань прикидываться сумасшедшим, диверсант, – мягко и монотонно произнес судья, – в твоем деле немного, но достаточно, чтобы тебя посадить.

– Нет, нет, господин судья, – с напряжением в голосе заговорил задержанный, стремясь убедить, – ходит, ходит один с планшетом и постоянно что-то пишет. Я однажды заглянул в этот планшет и ужаснулся. Там нет ничего из того, что я говорил. Я его умолял: удали ты ради бога все это! Но он вырвал у меня планшет и убежал.

– Кто такой? – брезгливо спросил судья и потер висок.

– Лева Матеев, – охотно объяснил задержанный, – он был налоговым инспектором, и я встретил его впервые на трассе возле блокпоста, там, где заправка, и разговорился с ним. Сначала он отнесся ко мне враждебно и даже оскорблял, то есть думал, что оскорбляет, называя меня ботом, – тут задержанный усмехнулся, – я лично не вижу ничего плохого в этих программах, чтобы обижаться на это слово…

Секретарь перестал печатать и украдкой бросил удивленный взгляд не на задержанного, а на судью.

– …однако, послушав меня, он смягчился, – продолжал задержанный, – наконец, бросил свою форму на дорогу и сказал, что пойдет со мной волонтером…

Судья усмехнулся одной щекой, обнажив желтые зубы, и произнес, повернувшись всем корпусом к секретарю:

– О, город N! Чего только не услышишь в нем. Налоговый инспектор, вы слышите, бросил форму на дорогу!

Не зная, что ответить, секретарь счел нужным повторить улыбку судьи.

– А он сказал, что форма ему отныне стала ненавистна, – объяснил задержанный странные действия Левы Матеева и добавил: – И с тех пор он стал моим товарищем.

Все еще скалясь, судья посмотрел на задержанного, затем на солнце, неуклонно поднимающееся над новостройками на горизонте, и вдруг с какой-то тошнотворной мукой подумал о том, что проще всего было бы выгнать из кабинета этого странного диверсанта, произнеся только два слова: «В СИЗО его». Выгнать и конвой, уйти из зала суда в кабинет, велеть закрыть жалюзи, повалиться на диван, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать кота Барсика, пожаловаться ему на мигрень. И мысль об отставке вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове судьи.

Прокурор, не переставая сверлить взглядом задержанного, перевел взгляд на солнце, которое уже довольно высоко поднялось над горизонтом, над крышами новостроек, видневшихся внизу, и вдруг с тошнотворной ясностью осознал, что проще всего было бы выставить этого странного типа за дверь, бросив пару слов: "Под арест". Выставить его и конвой, вернуться в кабинет, опустить жалюзи, рухнуть на диван, попросить минералки, позвать своего пса, Рекса, и пожаловаться ему на мигрень. И мысль об обезболивающем уколе соблазнительно промелькнула в воспаленном мозгу прокурора.

Он смотрел мутным взглядом на задержанного и какое-то время молчал, пытаясь вспомнить, зачем в этот безжалостный утренний час он должен выслушивать этого человека с разбитым лицом и задавать ему никому не нужные вопросы.

– Левит Матвеев? – хрипло спросил он, прикрывая глаза.

– Да, Левит Матвеев, – донесся до него высокий, раздражающий голос.

– И что ты все-таки говорил про… ну, про старое начальство толпе на митинге?

Голос отвечавшего, казалось, сверлил висок прокурора, был невыносимо мучителен, и этот голос говорил:

– Я говорил о том, что старые порядки рухнут и возникнут новые, справедливые. Я так сказал, чтобы было понятнее.

– Зачем же ты, бездельник, смущал людей, рассказывая о справедливости, о которой ты не имеешь ни малейшего представления? Что такое справедливость?

И тут прокурор подумал: "Боже мой! Я спрашиваю его о какой-то ерунде на допросе… Мой мозг отказывается работать…" И снова ему почудился шприц с лекарством. "Обезболивающее мне, обезболивающее!"

И вновь он услышал голос:

– Справедливость прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты готов на все, лишь бы это прекратилось. Ты не только не в состоянии разговаривать со мной, но тебе даже трудно смотреть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим мучителем, что меня огорчает. Ты не можешь ни о чем думать, кроме как о том, чтобы пришел твой пес, единственное, кажется, существо, к которому ты привязан. Но твои мучения скоро закончатся, голова пройдет.

Секретарь вытаращил глаза на задержанного и замер с ручкой в руке.

Прокурор поднял воспаленные глаза на задержанного и увидел, что солнце уже довольно высоко поднялось над горизонтом, что луч пробился сквозь жалюзи и подползает к его стоптанным кроссовкам, что тот старается отойти от света.

Тут прокурор поднялся с кресла, схватился за голову, и на его желтоватом, небритом лице отразился ужас. Но он тут же подавил его усилием воли и снова опустился в кресло.

Задержанный же тем временем продолжал говорить, но секретарь больше ничего не записывал, а только, вытянув шею, как гусь, старался не пропустить ни одного слова.

– Ну вот, все и закончилось, – говорил задержанный, доброжелательно глядя на прокурора, – и я этому очень рад. Я бы посоветовал тебе, начальник, отвлечься от работы и прогуляться где-нибудь на свежем воздухе, ну, хотя бы в парке. Дождь начнется, – задержанный повернулся, прищурился на солнце, – позже, к вечеру. Прогулка пошла бы тебе на пользу, а я бы с удовольствием составил тебе компанию. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые, полагаю, могли бы показаться тебе интересными, и я бы охотно поделился ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека.

Секретарь смертельно побледнел и выронил блокнот на пол.

Секретарь побледнел как полотно и выронил планшет на стол.

– Беда в том, – продолжал связанный, словно его и не думали останавливать, – что ты слишком зациклен на себе и совсем разуверился в людях. Нельзя же, согласись, всю свою привязанность переносить на кота. Твоя жизнь серая, начальник, – и тут говорящий позволил себе усмехнуться.

Секретарь теперь только и думал, верить ли своим ушам. Приходилось. Тогда он попытался представить, в какую форму выльется гнев вспыльчивого руководителя при этой неслыханной дерзости задержанного. И этого секретарь представить не мог, хотя и хорошо знал начальника.

Тут раздался сорванный, хрипловатый голос начальника, сказавшего по-русски:

– Развяжите ему руки.

Один из конвоиров, эсбэушников, стукнул прикладом, передал автомат другому, подошел и снял стяжки с задержанного. Секретарь поднял планшет, решил пока ничего не записывать и ничему не удивляться.

– Признайся, – тихо спросил начальник по-русски, – ты крутой психолог?