Юай Чоксахват – Вместо пролога (страница 1)
Юай Чоксахват
Вместо пролога.
Вместо пролога
Yuai Choksahwat
Серия «Книга времени»
Глава 1
Никогда не говорите с незнакомцами
Однажды весной, в час небывало жаркого заката, в Москве, возле Патриарших прудов, появились двое мужчин. Первый, одетый в легкий серый костюм, был невысокого роста, плотный, лысоватый, аккуратную кепку держал в руке, а на гладко выбритом лице красовались огромные очки в черной оправе. Второй – широкоплечий, рыжеватый, с взъерошенными волосами, в надвинутой на затылок клетчатой кепке – был одет в куртку-ветровку, помятые светлые брюки и черные кроссовки.
Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиозов, председатель правления одной из крупных московских литературных организаций, сокращенно МАССОЛИТ, и редактор известного литературного журнала, а его молодой спутник – поэт Иван Николаевич Понырев, писавший под псевдонимом Бездомный.
Оказавшись в тени едва распустившихся лип, писатели первым делом направились к ярко раскрашенному киоску с надписью «Вода, напитки».
Да, стоит отметить первую странность этого знойного майского вечера. Не только возле киоска, но и во всей аллее, идущей параллельно Малой Бронной улице, не было ни души. В час, когда, казалось, уже невозможно было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в дымке опускалось куда-то за Третье транспортное кольцо, – никто не пришел в тень лип, никто не присел на скамейку, аллея была пуста.
– Нарзан, пожалуйста, – попросил Берлиозов.
– Нарзана нет, – ответила продавщица в киоске и почему-то обиделась.
– Пиво есть? – сиплым голосом спросил Бездомный.
– Пиво вечером привезут, – ответила женщина.
– А что есть? – спросил Берлиозов.
– Лимонад, только теплый, – сказала продавщица.
– Ну, давайте, давайте, давайте!..
Лимонад дал обильную желтую пену, и в воздухе запахло чем-то химическим. Выпив, литераторы тут же начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.
Тут произошла вторая странность, касающаяся одного Берлиозова. Он внезапно перестал икать, сердце его екнуло и на мгновение куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой колющей болью. Кроме того, Берлиозова охватил беспричинный, но такой сильный страх, что ему захотелось немедленно бежать с Патриарших, не оглядываясь. Берлиозов тоскливо оглянулся, не понимая, что его так напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: «Что это со мной? Никогда такого не было… Сердце барахлит… Переутомился. Пожалуй, пора все бросить и в санаторий какой-нибудь… в Кисловодск, что ли…»
И тут знойный воздух перед ним словно сгустился, и из этого воздуха возник прозрачный гражданин странного вида. На маленькой голове – жокейская кепка, клетчатый короткий пиджачок… Гражданин ростом под два метра, но в плечах узкий, худой до невероятности, и лицо, надо заметить, насмешливое.
Жизнь Берлиозова сложилась так, что к необычным явлениям он не привык. Еще больше побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: «Этого не может быть!..»
Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого все видно, гражданин, не касаясь земли, покачивался перед ним то влево, то вправо.
Тут ужас настолько овладел Берлиозовым, что он закрыл глаза. А когда он их открыл, увидел, что все кончилось, видение растворилось, клетчатый исчез, а заодно и колющая боль пропала.
– Фу ты, блин! – воскликнул главред, – чуть кондратий от жары не хватил! Даже померещилось что-то… – он попытался выдавить улыбку, но в глазах еще плясала тревога, и руки подрагивали.
Но постепенно он взял себя в руки, обмахнулся платком и, довольно бодро произнеся: «Итак…», возобновил прерванный распитием абрикосового лимонада разговор.
Как выяснилось позже, речь шла об Иисусе Христе. Главред заказал поэту для очередного номера журнала большую антирелигиозную поэму. Иван Николаевич написал ее быстро, но она совершенно не удовлетворила главреда. Бездомный изобразил главного героя, то есть Иисуса, в мрачных тонах, но, по мнению главреда, поэму нужно было переписать целиком. И вот теперь главред читал поэту лекцию об Иисусе, чтобы указать на главную ошибку. Трудно сказать, что подвело Ивана Николаевича – сила ли таланта или полное незнание вопроса, – но Иисус получился у него до жути живым, хоть и отталкивающим персонажем. А Берлиоз хотел доказать поэту, что главное не в том, каким был Иисус, плохим или хорошим, а в том, что его вообще не существовало, что все рассказы о нем – выдумки, обычный миф.
Надо сказать, главред был человеком начитанным и умело ссылался на древних историков, например, на Филона Александрийского, на Иосифа Флавия, которые ни словом не упоминали об Иисусе. Демонстрируя эрудицию, Михаил Александрович сообщил поэту, что отрывок в 15-й книге, 44-й главе «Анналов» Тацита, где говорится о казни Иисуса, – позднейшая подделка.
Поэт, для которого все это было новостью, внимательно слушал Михаила Александровича, уставившись на него своими зелеными глазами, и лишь изредка икал, шепотом ругая абрикосовый лимонад.
– Нет ни одной восточной религии, – говорил Берлиоз, – где непорочная дева не родила бы бога. Христиане не придумали ничего нового, а просто создали своего Иисуса, которого никогда не существовало. Вот на это и нужно сделать упор…
Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович углублялся в дебри, в которые может забраться, не рискуя сломать шею, только очень образованный человек, – поэт узнавал все больше интересного и полезного и про египетского Осириса, бога и сына Неба и Земли, и про финикийского Таммуза, и про Мардука, и даже про менее известного Вицлипуцли, которого почитали ацтеки в Мексике.
И вот, как раз когда Михаил Александрович увлеченно рассказывал поэту о том, как древние укры выкапывали Черное море, на аллее показался первый человек.
Позже, когда уже было поздно, разные ведомства представили свои ориентировки с описанием этого человека. Сравнение их вызывало оторопь. В первой говорилось, что человек был низкого роста, с золотыми зубами и хромал на правую ногу. Во второй – что он был огромного роста, с платиновыми коронками и хромал на левую. Третья лаконично сообщала, что особых примет у человека не было.
Приходится признать, что ни одна из этих ориентировок никуда не годилась.
Во-первых, описываемый не хромал ни на какую ногу, и ростом был не маленького и не огромного, а просто высокого. Что касается зубов, то слева у него были платиновые коронки, а справа – золотые. Он был в дорогом сером костюме и заграничных туфлях в тон. Серый берет был лихо сдвинут набок, а под мышкой он нес трость с черным набалдашником в виде головы бультерьера. На вид – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец.
Пройдя мимо скамейки, на которой сидели редактор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от них.
«Немец», – подумал Берлиоз.
«Англичанин, – подумал Бездомный, – ишь, и не жарко ему в перчатках».
А иностранец окинул взглядом высотки, квадратом окаймлявшие пруд, и было видно, что он видит это место впервые и что оно его заинтересовало.
Он остановил взгляд на верхних этажах, ослепительно отражающих в стеклах заходящее солнце, затем перевел его вниз, где стекла начали темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, положил руки на набалдашник, а подбородок на руки.
– Ты, Иван, – говорил Берлиоз, – очень хорошо и сатирически изобразил, например, как волонтеры собирают дроны для фронта, но соль-то в том, что еще до волонтеров были всякие там "военкоры", коротко говоря, никого из них не было, в том числе и волонтеров, и необходимо, чтобы ты, вместо сбора дронов, описал нелепые слухи об этом сборе… А то выходит по твоему рассказу, что они действительно собирают!..
Тут Бездомный попытался прекратить мучившую его икоту, задержав дыхание, отчего икнул мучительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прервал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к писателям.
Те удивленно посмотрели на него.
– Извините меня, пожалуйста, – заговорил подошедший с иностранным акцентом, но не коверкая слов, – что я, не будучи знаком, позволяю себе… но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что…
Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как приподняться и раскланяться.
«Нет, скорее француз…» – подумал Берлиоз.
«Поляк?..» – подумал Бездомный.
Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть не то чтобы понравился, а… как бы выразиться… заинтересовал, что ли.
– Можно присесть? – вежливо спросил незнакомец, и они как-то невольно подвинулись. Незнакомец ловко устроился рядом и сразу же заговорил.
– Если я правильно расслышал, вы говорили, что Иисуса не существовало? – спросил он, повернув к Берлиозу свой левый зеленый глаз.
– Да, вы не ослышались, – учтиво ответил Берлиоз, – именно это я и говорил.
– Ах, как интересно! – воскликнул незнакомец.
"Что ему вообще нужно?" – подумал Бездомный, нахмурившись.
– А вы согласны со своим собеседником? – спросил незнакомец, повернувшись к Бездомному.