Юай Чоксахват – Спиртной маршрут (страница 2)
– Спиртного нет, – отрезал охранник. И окинул меня взглядом, словно я был дохлым воробьём или грязным одуванчиком.
"Нет спиртного!"
Я, хоть и съёжился от отчаяния, всё же сумел пробормотать, что пришёл вовсе не за этим. Мало ли зачем я пришёл? Может, мой поезд на Челябинск почему-то не хочет ехать в Челябинск, и я зашёл сюда: съесть бефстроганов и послушать Олега Газманова или что-нибудь из "Свадьбы в Малиновке".
Свою сумку я всё-таки взял с собой и, как недавно в подъезде, прижал её к груди, ожидая заказ.
Нет спиртного! Пресвятая Богородица! Ведь если верить слухам, здесь всегда был коньяк. А теперь – только музыка, да и музыка какая-то заунывная. Это ведь и правда Газманов поёт, я сразу узнал, противнее голоса нет. У всех певцов голоса одинаково противные, но противные у каждого по-своему. Поэтому я их легко различаю на слух… Ну, конечно, Газманов… "Мои я-а-асные дни-и-и, мои тё-о-омные но-о-очи..." ну, конечно, Газманов… "Где ты-ы-ы, где ты-ы-ы, моя лю-у-убовь..."
– Будете что-нибудь заказывать?
– А у вас что – только музыка?
– Почему "только музыка"? Бефстроганов есть, пирожное. Рубец…
Опять подступила тошнота.
– А коньяк?
– А коньяка нет.
– Интересно. Рубец есть, а коньяка нет!
– О-о-очень интересно. Да. Коньяка нет. А рубец – есть.
И меня оставили в покое. Я, чтобы не тошнило, принялся разглядывать люстру над головой…
Лампа красивая. Но массивная чересчур. Если сейчас сорвется и рухнет кому-нибудь на макушку – будет очень неприятно… Хотя, может, и не очень: пока она там открепляется и летит вниз, ты, ничего не подозревая, допиваешь, к примеру, "Балтику Девятку". А как она до тебя доберется – тебя уже не станет. Жуть какая: сидишь себе, а на тебя сверху – лампа. Очень жутко…
Да нет, чего ж жуткого-то?.. Если ты, допустим, "Девятку" потягиваешь, если ты уже опохмелился – не так уж это и страшно… А вот если ты с бодуна сидишь, и еще не успел поправиться, а "Девятки" тебе не наливают – вот это уже тоска… Очень гнетущая мысль. Мысль, которую не каждый выдержит, особенно с похмелья.
А ты бы согласился, если бы тебе предложили такое: мы тебе, мол, сейчас принесем литр "Балтики", а за это мы у тебя над головой эту лампу отвинтим и…
– Ну что, определились? Будете что-нибудь брать?
– "Балтики Девятки", пожалуйста. Литр.
– Да ты хорош, видать! По-русски же тебе сказали: нет у нас такого!
– Ну… Я подожду… Когда будет…
– Жди-жди… Дождешься!.. Будет тебе сейчас "Девятка"!
И опять меня оставили одного. Я вслед этой продавщице посмотрел с презрением. Особенно на ее белые колготки без шва; шов бы меня успокоил, может, облегчил бы душу и совесть…
Отчего они все такие злые? А? И злые-то ведь, нарочито злые в те самые моменты, когда нельзя быть злым, когда у человека с похмелья все нервы наружу, когда он беззащитен и тих! Почему так?! О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и робок и был бы так же ни в чем не уверен: ни в себе, ни в серьезности своего места под солнцем – как хорошо было бы! Никаких активистов, никаких свершений, никакой одержимости! – всеобщая апатия. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы мне прежде показали уголок, где не всегда есть место подвигам. "Всеобщая апатия" – да ведь где это спасение от всех бед, эта панацея, этот залог величайшего благополучия! А что касается деятельного склада характера…
– Кому тут "Девятку"?
Надо мной – две санитарки и один санитар, все трое в белых халатах. Я поднял глаза на них – о, сколько, должно быть, в моих глазах сейчас всякой мерзости и растерянности – я это понял по ним, по их взглядам, потому что в их глазах отразилась эта растерянность и эта мерзость… Я весь как-то сжался и потерял уверенность.
– Да ведь я… Почти и не прошу. Ну и ладно, что "Девятки" нет, я подожду, я так…
– Это как это "так"?.. Чего это вы "подождете"?!
– Да почти ничего… Я ведь просто еду в Струнино, к любимой девушке (ха-ха! К "любимой девушке"!) – гостинцев вот купил…
Они, мучители, ждали, что я еще скажу.
– Я ведь… Из Норильска, я сирота… А просто, чтобы не так мутило… "Девятки" хочу.
Зря я это опять про "Девятку", зря! Он их сразу взбесил. Все трое подхватили меня под руки и через весь зал ожидания – о, боль такого унижения! – через весь зал протащили меня и вышвырнули на улицу. Следом за мной рюкзак с гостинцами – тоже вышвырнули.
Опять на свободу. О, эта пустота! О, животная гримаса реальности!
Москва. К составу через алкомаркет.
То, что случилось потом – от кафе до магазина, а от магазина до поезда – словами не передать. И я не стану пытаться. Даже если ангелы возьмутся за это, они лишь заплачут, и сквозь слезы ничего не смогут сказать.
Лучше вот что: давайте почтим минутой молчания эти два мучительных часа. Запомни, Артем, эти часы. В самые радостные, в самые светлые дни своей жизни – помни о них. В минуты счастья и восторга – не забывай о них. Это не должно повториться. Я обращаюсь ко всем друзьям и близким, ко всем людям с добрым сердцем, ко всем, чья душа открыта для прекрасного и сочувствия:
"Остановите свои дела. Замрите вместе со мной, и почтим минутой молчания то, что невозможно выразить словами. Если у вас есть под рукой какая-нибудь дудка – подудите в нее".
Итак. Я тоже замираю. Ровно на минуту, рассеянно глядя на часы вокзала, я стою как истукан посреди привокзальной площади. Ветер то треплет мои волосы, то вздымает их дыбом, то снова укладывает. Машины объезжают меня со всех сторон. И люди – тоже, и смотрят странно: думают, наверное, – запечатлеть его вот так, в назидание потомкам, или не стоит?
И нарушает эту тишину лишь хриплый женский голос, льющийся из динамика:
"Внимание! В 20 часов 16 минут с четвертого пути отправляется электричка до Заозерска. Остановки: Площадь Ильича, Андроновка, Косино, Люберцы-1. Далее – везде, кроме Платформы 33 километр".
А я продолжаю стоять.
"Повторяю! В 20 часов 16 минут с четвертого пути отправляется электричка до Заозерска. Остановки: Площадь Ильича, Андроновка, Косино, Люберцы-1. Далее – везде, кроме Платформы 33 километр".
Ну, вот и все. Минута прошла. Теперь вы, конечно, засыпаете меня вопросами: "ты же из магазина, Артем?"
– Да, – отвечаю я, – из магазина. – и продолжаю идти в сторону платформы, опустив голову влево.
– Твоя сумка теперь тяжелая? Да? А в душе играет флейта? Ведь так?
– Ну, как сказать! – говорю я, наклонив голову вправо. – Сумка, безусловно, очень тяжелая. А насчет флейты пока рано говорить…
– Так что же, Артем, что же ты все-таки купил? Нам очень интересно!
Я понимаю, что интересно. Сейчас, сейчас перечислю: во-первых, две бутылки "Солнечного удара" по 315 рублей каждая, итого 630. Дальше: две поллитровки "Беленькой", по 240 рублей, итого 630 плюс 480. Одиннадцатьсот десять рублей. И еще какое-то красное. Сейчас вспомню. Да – "Кагор 32" за 210 рублей.
– Так-так-так, – говорите вы, – а общая сумма? Ведь это очень интересно…
Сейчас я вам скажу общую сумму.
– Общая сумма – тысяча триста двадцать рублей, – говорю я, ступая на платформу. – но это еще не совсем общая сумма. Я ведь купил еще два хот-дога, чтобы не проблеваться.
– Ты хотел сказать, Артем: "чтобы не вырвало?"
– Нет, как сказал, так и будет. Первую рюмку без закуски не могу, сразу вырвет. А вот вторую и третью – запросто, всухую. Тошнить может и будет, но уже не вырвет. И так до девятой. А там снова бутерброд нужен.
– Зачем? Опять вырвет?
– Да нет, вырвать-то уже точно не вырвет, а вот сблевать – точно сблюю.
Вы все, конечно, головами качаете. Я даже вижу – отсюда, с этого грязного пятачка, – как вы все, разбросанные по моей родине, головами крутите и иронизируете:
– Как сложно, Димка, как тонко!
– Еще бы!
– Какая ясность ума! И это – все?! И это все, что тебе нужно для счастья? И больше – ничего?
– Ну как, то есть, ничего? – говорю я, заходя в тамбур. – Было бы у меня больше денег, взял бы еще пива и пару "три семерки", но ведь...
Тут вы совсем начинаете стонать.
– О-о-о-о, Димка! О-о-о, примитив!
Ну и что? Пусть примитив, – говорю. И прекращаю с вами разговор. "Пусть примитив!" И на ваши вопросы больше не отвечаю. Лучше сяду, чемодан к груди прижму и буду в окно смотреть. Вот так. "Пусть примитив!"
А вы все достаете:
– Ты чего? Обиделся?