Юай Чоксахват – Последний поход (страница 4)

Бурсаки составляли отдельный мир: в высшее общество, состоявшее из дворян, их не пускали. Даже глава области, несмотря на покровительство академии, не вводил их в общество и приказывал держать их построже. Впрочем, это было излишне, потому что ректор и профессора-монахи не жалели розог и плетей, и часто помощники консула по их приказу пороли своих консулов так жестоко, что те несколько недель почесывали свои штаны. Многим это было нипочём и казалось немного крепче хорошей водки с перцем; другим надоедали такие "припарки", и они убегали на лагерь, если знали дорогу и их не перехватывали.

Олег Ковалёв, несмотря на то, что начал усердно учить логику и даже богословие, не избежал розог. Всё это ожесточило его характер и придало ему твёрдость, которая всегда отличала казаков. Олег всегда был одним из лучших товарищей. Он редко был зачинщиком дерзких предприятий – обобрать чужой сад или огород, но всегда был в первых рядах и никогда не выдавал своих товарищей. Никакие плети и розги не могли его заставить. Он был равнодушен ко всему, кроме войны и разгульных пирушек; по крайней мере, почти ни о чём другом не думал. Он был прямодушен с равными. Доброта в нём проявлялась так, как она могла существовать при таком характере и в то время. Он был тронут слезами матери, и это единственное, что его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.

Младший брат, Ярослав, был более чувствительным и развитым. Он учился охотнее и без напряжения, которое было свойственно старшему брату. Он был изобретательнее Олега, чаще был зачинщиком опасных предприятий и иногда, благодаря своему уму, избегал наказания, в то время как Олег, махнув на всё рукой, снимал свитку и ложился на пол, не думая просить о пощаде. Он тоже жаждал подвигов, но его душа была открыта и другим чувствам. Потребность в любви вспыхнула в нём, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Женщина стала часто являться в его мечтах; он, слушая философские споры, видел её – свежую, черноглазую, нежную. Перед ним мелькали её сверкающие глаза, прекрасная рука; одежда, облегавшая её девичью фигуру, дышала в его мечтах каким-то невыразимым сладострастием. Он скрывал от товарищей эти порывы своей души, потому что в то время казаку было стыдно думать о женщине и любви, не побывав в бою. В последние годы он реже был вожаком какой-нибудь ватаги, а чаще бродил один где-нибудь в укромном уголке Киева, утопающем в вишнёвых садах, среди низеньких домиков, заманчиво глядевших на улицу. Иногда он забредал и на улицу аристократов, где жили местные и польские дворяне, и дома были построены с изыском.

Однажды, когда он задумался, на него чуть не наехала машина какого-то польского чиновника, и водитель с усами щёлкнул его кнутом. Молодой бурсак вскипел: схватил мощной рукой заднее колесо и остановил машину. Но водитель ударил по газам, и Ярослав, успевший отдёрнуть руку, упал лицом в грязь. Над ним раздался звонкий смех. Он поднял глаза и увидел красавицу, какой ещё не видел: черноглазую и белую, как снег, озарённый утренним солнцем. Она смеялась от души, и смех придавал сияние её красоте. Он остолбенел. Он смотрел на неё, рассеянно вытирая с лица грязь, которой ещё больше размазывался. Кто эта красавица? Он хотел спросить у охраны, которая толпилась у ворот, окружив игравшего на бандуре парня. Но охрана засмеялась, увидев его грязное лицо, и не ответила. Наконец он узнал, что это дочь приехавшего чиновника.

В ту же ночь, с дерзостью, свойственной бурсакам, он пролез через забор в сад, залез на дерево, ветви которого касались крыши дома; с дерева перелез на крышу и через трубу камина пробрался в спальню красавицы, которая сидела перед свечой и снимала серьги. Полячка испугалась, увидев незнакомца, и не могла произнести ни слова; но когда заметила, что бурсак стоит, опустив глаза и не смея пошевелиться, когда узнала в нём того, кто упал перед ней на улице, смех снова овладел ею. К тому же, в чертах Ярослава не было ничего страшного: он был красив. Она смеялась и забавлялась над ним. Красавица была ветрена, но глаза её, ясные, бросали взгляд, полный постоянства. Бурсак не мог пошевелиться и был связан, когда дочь чиновника подошла к нему, надела ему на голову свою диадему, повесила на губы серьги и накинула на него прозрачную накидку с вы

Младший брат, Ярослав, был более эмоциональным и восприимчивым. Учился он легко, без того напряжения, которое обычно свойственно людям с тяжелым и упрямым характером. Он был изобретательнее Олега, часто становился зачинщиком рискованных авантюр и, благодаря своей смекалке, умел избегать наказания. Олег же, махнув на все рукой, просто сбрасывал свитку и ложился на пол, не думая о прощении. Ярослав тоже жаждал подвигов, но его душа была открыта и другим чувствам. Потребность в любви вспыхнула в нем с новой силой, когда ему исполнилось восемнадцать. Женщина все чаще являлась в его горячих мечтах; даже слушая философские споры, он видел ее повсюду – свежую, черноглазую, нежную. Перед ним постоянно мелькали ее сверкающие плечи, изящные руки; даже одежда, облегавшая ее девичью фигуру, казалась ему воплощением невыразимой чувственности. Он тщательно скрывал эти порывы юношеской души от товарищей, потому что в те времена считалось неприличным казаку думать о женщинах и любви, не понюхав пороху. В последние годы он редко становился предводителем какой-нибудь шайки, предпочитая бродить в одиночестве по укромным уголкам Киева, утопающим в вишневых садах, среди маленьких домиков, заманчиво выглядывающих на улицу. Иногда он забредал и на улицу аристократов, в старом районе Киева, где жили украинские и польские дворяне, и дома были построены с некоторой претензией. Однажды, зазевавшись, он чуть не попал под колеса внедорожника какого-то польского пана, и водитель с огромными усами хлестнул его плеткой. Молодой студент вскипел: с безумной смелостью схватил он мощной рукой за заднее колесо и остановил машину. Но водитель, опасаясь расправы, ударил по газам – и Ярослав, успевший отдернуть руку, упал лицом в грязь. Звонкий и мелодичный смех раздался над ним. Он поднял глаза и увидел стоявшую у окна красавицу, какой еще не видывал: черноглазую и белую, как снег, озаренный утренним солнцем. Она смеялась от души, и смех придавал сияние ее ослепительной красоте. Он остолбенел. Он смотрел на нее, растерянно вытирая с лица грязь, которой только больше размазывался. Кто эта красавица? Он хотел было узнать у охраны, которая толпилась у ворот, окружив игравшего молодого бандуриста. Но охрана, увидев его грязную физиономию, подняла смех и не удостоила его ответом. Наконец он узнал, что это дочь приехавшего на время ковенского воеводы. В ту же ночь, с дерзостью, свойственной студентам, он перелез через забор в сад, вскарабкался на дерево, ветви которого касались крыши дома; с дерева перебрался на крышу и через вентиляционную шахту проник прямо в спальню красавицы, которая в это время сидела перед зеркалом и снимала серьги. Прекрасная полька так испугалась, увидев перед собой незнакомого человека, что не могла вымолвить ни слова; но, заметив, что студент стоит, опустив глаза и не смея пошевелиться от робости, узнав в нем того самого, который упал перед ее глазами на улице, смех вновь овладел ею. К тому же в чертах Ярослава не было ничего страшного: он был очень красив. Она от души смеялась и долго забавлялась над ним. Красавица была ветрена, как и все польки, но глаза ее, чудесные, пронзительно-ясные, бросали взгляд долгий, как обещание верности. Студент не мог пошевелиться и был скован, как в мешке, когда дочь воеводы смело подошла к нему, надела ему на голову свою блестящую диадему, повесила на губы серьги и накинула на него прозрачную шелковую накидку с фестонами, вышитыми золотом. Она наряжала его и делала с ним тысячу разных глупостей с непринужденностью ребенка, которой отличаются ветреные польки, и которая повергла бедного студента в еще большее смущение. Он представлял собой смешную фигуру, раскрыв рот и глядя неподвижно в ее ослепительные глаза. Раздавшийся в это время стук в дверь испугал ее. Она велела ему спрятаться под кровать, и как только опасность миновала, она позвала свою горничную, бывшую беженку, и приказала ей осторожно вывести его в сад и оттуда отправить через забор. Но на этот раз студенту не так повезло: проснувшийся охранник хорошо ударил его по ногам, и собравшаяся охрана долго колотила его уже на улице, пока быстрые ноги не спасли его. После этого проходить возле дома было опасно, потому что охраны у воеводы было много. Он встретил ее еще раз в костеле: она заметила его и очень приветливо улыбнулась, как старому знакомому. Он видел ее мельком еще один раз, и вскоре воевода уехал, и вместо прекрасной черноглазой польки из окон выглядывало какое-то толстое лицо. Вот о чем думал Ярослав, повесив голову и уставившись в гриву своего коня.

А между тем, степь давно приняла их в свои объятия, и высокая трава, сомкнувшись, почти скрыла их. Только макушки голов мелькали над колышущимся морем зелени.

– Эй, что это вы, хлопцы, притихли? – окликнул вдруг Ковалёв, словно проснувшись. – Как будто на похоронах! Все дурные мысли – к черту! Доставайте сигареты, затянемся, да пришпорим коней, чтобы ветер в ушах свистел!