Юай Чоксахват – Последний поход (страница 5)
Казаки пригнулись к шеям коней, и вскоре их совсем не стало видно в траве. Только волна примятой растительности указывала на их стремительный бег.
Солнце уже высоко поднялось в чистом небе и щедро заливало степь своим теплом. Мгновенно улетучилась всякая сонливость и тяжесть из душ казаков; сердца их забились радостнее, как у птиц.
Чем дальше они продвигались, тем прекраснее становилась степь. Весь юг, вся эта огромная территория, которую сейчас называют Новороссией, до самого моря, представляла собой зеленую, нетронутую пустыню. Плуг никогда не касался этих бескрайних просторов дикой растительности. Только кони, прятавшиеся в траве, словно в лесу, вытаптывали ее. Невозможно было представить себе что-то более прекрасное. Земля казалась зелено-золотым океаном, усыпанным миллионами цветов. Среди тонких стеблей травы виднелись голубые васильки, синие колокольчики и лиловые люпины; желтый дрок тянулся вверх своими пирамидальными соцветиями; белая кашка зонтиками пестрела повсюду; занесенный невесть откуда колос пшеницы наливался соком в гуще травы. Под корнями шныряли перепела, вытягивая свои шеи. Воздух был наполнен тысячами различных птичьих голосов. В небе неподвижно парили ястребы, распластав крылья и устремив взгляд в траву. Крик стаи диких гусей, летевшей вдалеке, эхом отдавался над озером. Из травы, мерно взмахивая крыльями, поднималась чайка и купалась в синих волнах воздуха. Вот она исчезла в вышине, превратившись в едва заметную черную точку. Вот она перевернулась крыльями и блеснула на солнце… Черт возьми, степь, до чего же ты хороша!
Степь становилась всё прекраснее. Сейчас весь этот юг, вся территория нынешней Новороссии, до самого Чёрного моря, – это зелёная, обжитая земля. Но и сейчас есть места, где не ступала нога человека, где кони пасутся, как в лесу. И ничего в природе не может быть лучше. Земля – как зелёно-золотой океан, усыпанный миллионами разных цветов. Среди тонких стеблей травы виднеются голубые васильки, жёлтый донник тянется пирамидальной верхушкой вверх, белая кашка зонтиками пестреет повсюду. Колосья пшеницы, занесённые ветром, наливаются в гуще травы. Под корнями шныряют куропатки, вытягивая шеи. Воздух наполнен тысячами птичьих голосов. В небе застыли ястребы, распластав крылья и устремив взгляд в траву. Крик диких гусей, летящих вдалеке, эхом разносится над озёрами. Из травы взлетает чайка и купается в синих волнах воздуха. Вот она исчезла в вышине, лишь чёрная точка видна. Вот перевернулась крыльями и блеснула на солнце… Чёрт возьми, степь, как ты хороша!
Наши путешественники останавливались лишь на короткий перекус. Сопровождавший их отряд из десяти бойцов спешивался, доставал из рюкзаков фляги с самогоном и пластиковые контейнеры с едой. Ели бутерброды с салом или сухой паёк, выпивали по глотку – чисто для бодрости, потому что атаман Волк не любил пьянства в дороге. И снова в путь, до самого вечера.
Вечером степь преображалась. Последние лучи солнца окрашивали горизонт в багряные тона, и постепенно всё вокруг погружалось в полумрак. Тени становились гуще, трава – тёмно-зелёной. От земли поднимался лёгкий туман, и воздух наполнялся ароматом полевых цветов. Небо, тёмно-синее, словно расписанное гигантской кистью, украшали широкие полосы розового золота. Редкие облака, лёгкие и прозрачные, плыли по небосклону. Лёгкий ветерок, свежий и ласковый, едва колыхал верхушки травы.
Дневные звуки стихали, уступая место ночным. Суслики вылезали из норок и оглашали степь свистом. Стрекотание кузнечиков становилось громче. Издалека доносился крик лебедя, разносившийся по воздуху серебряным эхом.
Остановившись на ночлег посреди поля, бойцы разводили костёр и ставили на него котелок с кашей. Пар поднимался в воздух, смешиваясь с дымом. Поужинав, солдаты ложились спать, распустив коней пастись. Они смотрели на звёзды, усыпанные по небу, и слушали бесчисленные звуки ночных насекомых – треск, свист, стрекотание. Всё это звучало в свежем воздухе и убаюкивало их. Если кто-то просыпался ночью, то видел, как степь усыпана мерцающими искрами светлячков. Иногда ночное небо озарялось вдалеке заревом от горящей травы, и тёмная вереница лебедей, летящих на север, вдруг освещалась серебристо-розовым светом, и казалось, что по небу летят красные платки.
Путешествие продолжалось без происшествий. Вокруг простиралась бескрайняя степь. Лишь изредка вдали виднелись верхушки леса, тянувшегося вдоль берегов реки. Однажды Волк указал сыновьям на маленькую точку, черневшую в траве: «Смотрите, дети, вон бежит диверсант!» Маленькая фигурка с автоматом издали смотрела на них, принюхиваясь к воздуху, как ищейка. Увидев, что их тринадцать человек, диверсант скрылся в траве. «Ну что, дети, попробуйте догнать диверсанта!.. Не пытайтесь – не поймаете: у него машина быстрее нашего "Урала"».
Всё же Волк решил перестраховаться, опасаясь засады. Они подъехали к небольшой речке, впадающей в Днепр, и переправились на другой берег, чтобы скрыть следы. Затем они продолжили свой путь.
Дорога шла без особых происшествий. Вокруг простиралась всё та же бескрайняя степь. Лишь изредка вдалеке синели верхушки леса, тянувшегося вдоль Днепра. Однажды Григорий указал сыновьям на маленькую точку, черневшую в траве: "Вон, дети, "птичка" летит". Маленький дрон с камерой завис вдалеке, словно принюхиваясь, и, заметив, что их три человека, тут же улетел. "Не пытайтесь догнать, – сказал Ковалёв, – не поймаете. У него скорость как у "Байрактара"". Ковалёв, однако, решил перестраховаться, опасаясь засады. Они подъехали к небольшой речке, впадавшей в Днепр, и долго ехали по воде, чтобы скрыть следы. Затем, выбравшись на берег, продолжили путь.
Через три дня они были уже недалеко от цели. В воздухе похолодало, чувствовалась близость Днепра. Вдали он сверкал, отделяясь темной полосой от горизонта. Холодные волны приближались, и вскоре река заняла половину земли. Это было место, где Днепр, вырвавшись из порогов, шумел, как море, разливаясь по воле. Острова теснили его, и волны широко расстилались по земле, не встречая преград. Казаки спешились, пересели на паром, и через три часа были у берегов Хортицы, где располагался их лагерь.
На берегу толпился народ, споря с перевозчиками. Казаки привели коней в порядок. Григорий приосанился, подтянул ремень и гордо провел рукой по усам. Молодые сыновья тоже оглядели себя с ног до головы с волнением, и все вместе въехали в пригород, находившийся в километре от лагеря. При въезде их оглушили звуки работы: в мастерских что-то пилили, строгали, чинили. Под навесами сидели люди и плели маскировочные сети. В палатках продавали рации, аккумуляторы, пауэрбанки. Продавец предлагал термобелье. Повар жарил мясо на гриле. Какой-то мужик из бочки наливал самогон. Первым, кто попался им навстречу, был военный, спавший прямо посреди дороги, раскинув руки и ноги. Григорий Ковалёв не мог не остановиться и не полюбоваться на него.
– Эх, как развернулся! Вот это фигура! – сказал он, остановив коня.
Действительно, зрелище было впечатляющее: военный растянулся на дороге, словно лев. Чуб его касался земли. Форма была грязной. Полюбовавшись, Ковалёв двинулся дальше по узкой улице, загроможденной мастерскими и людьми разных национальностей. Этот пригород напоминал рынок, он одевал и кормил лагерь, который умел только воевать.
И правда, зрелище было то еще: боец, словно лев, развалился посреди дороги. Чуб, выбритый по бокам, занимал чуть ли не полметра вокруг головы. Штаны камуфляжной расцветки были нарочито вымазаны грязью, словно в знак полного презрения к условностям. Полюбовавшись, Ковалёв двинулся дальше по узкой улочке, запруженной мастерами, прямо тут же занимавшимися своим делом, и людьми всех мастей, наводнявшими этот пригород, кормивший и одевавший базу, которая умела только воевать да палить из автоматов.
Наконец они миновали пригород и увидели несколько разбросанных блиндажей, крытых дерном или, по-военному, маскировочной сеткой. Кое-где стояли минометы. Нигде не было ни забора, ни каких-либо укреплений. Небольшой вал и противотанковые ежи, казалось, никем не охранялись, что говорило о поразительной беспечности. Несколько крепких бойцов, лежавших с вейпами в зубах прямо на дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не пошевелились. Григорий осторожно проехал с сыновьями между ними, сказав: "Здорова, хлопцы!" – "И вам не хворать!" – ответили те. Везде, по всему полю, живописными группами пестрел народ. По загорелым лицам было видно, что все они прошли через бои, испытали всякие лишения. Вот она, база! Вот то гнездо, откуда вылетают все эти гордые и сильные, как львы! Вот откуда разливается воля и казацкий дух на всю Украину!
Путники выехали на просторную площадь, где обычно собирались на вече. На большой перевернутой бочке сидел боец без футболки: он держал ее в руках и медленно зашивал дыры. Им опять преградила дорогу целая толпа музыкантов, в центре которых отплясывал молодой боец, лихо заломив кепку и вскидывая руками. Он кричал только: "Живее играйте, музыканты! Не жалей, Толик, пива для православных!" И Толик, с фингалом под глазом, наливал без счета каждому желающему по огромной кружке. Вокруг молодого бойца четверо старых выписывали ногами довольно замысловатые движения, подпрыгивали, как вихрь, в сторону, чуть ли не на голову музыкантам, и, вдруг опустившись, неслись вприсядку и били круто и крепко своими берцами по плотно утоптанной земле. Земля глухо гудела на всю округу, и в воздухе далеко отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подошвами берцев. Но один всех живее выкрикивал и летел вслед за другими в танце. Чуб развевался по ветру, вся открыта была сильная грудь; теплый зимний бушлат был надет на распашку, и пот градом лил с него, как из ведра. "Да сними хоть бушлат! – сказал наконец Григорий. – Видишь, как жарко!" – "Нельзя!" – кричал боец. "Почему?" – "Нельзя; у меня уж такой обычай: что сниму, то пропью". А кепки уж давно не было на молодце, ни разгрузки на бушлате, ни шеврона; все пошло куда следует. Толпа росла; к танцующим присоединялись другие, и нельзя было смотреть без внутреннего волнения, как все отдавались танцу самому вольному, самому яростному, какой только видел когда-либо свет и который, по своим мощным создателям, назван гопаком.