Юай Чоксахват – Последний поход (страница 6)

– Эх, если бы не конь, – воскликнул Григорий, – сам бы сейчас в пляс пустился, вот ей-богу!

А меж тем в толпе начали попадаться и солидные, уважаемые люди, известные всей базы, седые, с длинными усами, не раз бывавшие командирами. Григорий быстро встретил множество знакомых лиц. Олег и Ярослав только и слышали приветствия: "А, это ты, Печерица! Здорово, Козолуп!" – "Какими судьбами тебя сюда занесло, Григорий?" – "Как ты здесь оказался, Долото?" – "Привет, Кирдяга! Здорово, Густый! Думал ли я тебя увидеть, Ремень?" И бойцы, съехавшиеся со всех концов вольной земли восточной России, обнимались по-братски; и тут же посыпались вопросы: "А что Касьян? Что Бородавка? Что Колопер? Что Пидсышок?" И только и слышал в ответ Григорий Ковалёв, что Бородавка погиб под Толопанью, что Колопер пропал без вести под Кизикерменом, что Пидсышок где-то воюет. Поник головой старый Ковалёв и задумчиво проговорил: "Славные были ребята!"

III

Уже около недели Григорий Ковалёв с сыновьями жил на базе добровольцев. Олег и Ярослав не особо интересовались строевой подготовкой. Здесь не любили тратить время на военные упражнения; новобранцы учились всему на практике, прямо в зоне боевых действий, которые шли почти непрерывно. В перерывах между ротациями скучали от изучения уставов, разве что стреляли по мишеням да изредка гоняли на квадроциклах по окрестностям; все остальное время отдавалось отдыху – признаку широкой души.

Вся база представляла собой необычное зрелище. Это был какой-то непрерывный праздник, ярмарка, начавшаяся шумно и никак не заканчивающаяся. Кто-то занимался ремонтом техники, другие держали небольшие склады и торговали, но большинство гуляло с утра до вечера, пока в карманах звенела наличность и добытое не перешло в руки перекупщиков. В этом общем веселье было что-то завораживающее. Это не было сборище пьяниц, заливающих горе, а просто безудержное проявление радости. Каждый, кто сюда попадал, забывал и бросал все, что его раньше волновало. Он, можно сказать, плевал на свое прошлое и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как он, гуляк, не имевших ни родных, ни дома, ни семьи, кроме вольного неба и вечного праздника души. Это порождало ту безумную веселость, которая не могла бы родиться ни из какого другого источника.

Разговоры и болтовня в собравшейся толпе, лениво отдыхавшей на земле, часто были настолько смешными и дышали такой силой живого рассказа, что нужно было обладать всей невозмутимостью бывалого бойца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не дрогнув даже бровью, – резкая черта, отличающая до сих пор южного россиянина. Веселье было пьяным, шумным, но при всем том это не был черный кабак, где в мрачном угаре забывается человек; это был тесный круг школьных друзей. Разница была только в том, что вместо сидения за партой и скучных речей учителя они участвовали в рейдах на бронетехнике; вместо стадиона, где играют в футбол, у них была линия фронта, в виду которой враг выказывал свою технику и неподвижно, сурово смотрел оператор дрона в своем окопе. Разница в том, что вместо принудительной воли, соединившей их в школе, они сами бросили отцов и матерей и сбежали из родительских домов; что здесь были те, у кого уже висела над головой судимость и кто вместо тюрьмы увидел жизнь – и жизнь во всем разгуле; что здесь были те, кто по благородному обычаю не мог удержать в кармане своем ни копейки; что здесь были те, кто до этого тысячу рублей считал богатством, у которых карманы можно было вывернуть без всякого опасения что-нибудь выронить. Здесь были все, кто не вытерпел армейской муштры и не вынес из учебки ни одного полезного навыка; но вместе с ними здесь были и те, кто знал, что такое тактика, стратегия и современная война. Тут было много тех офицеров, которые потом отличались в регулярных войсках; тут было множество опытных добровольцев, которые имели благородное убеждение, что все равно, где воевать, лишь бы воевать, потому что неприлично благородному человеку быть без дела. Много было и таких, кто пришел сюда с тем, чтобы потом сказать, что они были на передовой и уже закаленные бойцы. Но кого тут только не было? Эта странная республика была именно тем, что требовалось в то время. Любители военной жизни, золотых гор, богатых трофеев во всякое время могли найти здесь работу. Только любители женщин не могли найти здесь ничего, потому что даже на подступах к базе не смела появляться ни одна женщина.

Уже около недели Григорий Ковалёв с сыновьями жил на базы. Олег и Ярослав не торопились вливаться в военную подготовку. На базы не любили тратить время на учения; молодежь росла и училась прямо в бою, а потому сражения шли почти непрерывно. В перерывах казаки скучали от всякой дисциплины, разве что пострелять по мишеням или погонять зверя в степи. Остальное время отдавалось гуляньям – признаку широкой души.

Вся базу была похожа на бесконечный праздник, шумный бал без конца. Кто-то занимался ремеслами, кто-то держал лавки и торговал, но большинство гуляло с утра до вечера, пока звенели деньги в карманах и добро не утекало к торгашам и шинкарям. В этом общем пиршестве было что-то завораживающее. Это не было сборище пьяниц, топивших горе в вине, а было безудержное веселье. Каждый, кто попадал сюда, забывал обо всем, что его занимало раньше. Он словно плевал на прошлое и беззаботно отдавался воле и товариществу таких же гуляк, у которых не было ни родных, ни дома, ни семьи, кроме вольного неба и вечного праздника души. Отсюда и рождалась эта бешеная веселость, которую нигде больше не встретишь.

Рассказы и байки в толпе, лениво развалившейся на земле, часто были до того смешны и полны жизни, что нужно было иметь невозмутимость добровольца, чтобы не дрогнул ни один ус – черта, отличающая южного россиянина и по сей день. Веселье было пьяным, шумным, но это не был мрачный кабак, где человек забывается в унылом веселье; это был тесный круг школьных товарищей. Только вместо сидения за партой и скучных речей учителя они шли в набег на пяти тысячах коней; вместо лужайки для игр у них были беззащитные границы, где татарин мелькал своей бритой головой, а турок сурово смотрел из-под зеленой чалмы. Вместо принуждения, объединявшего их в школе, они сами бросали отцов и матерей и бежали из дома; здесь были те, у кого веревка уже висела на шее, и кто вместо бледной смерти увидел жизнь во всем ее разгуле; здесь были те, кто по своей щедрости не мог удержать в кармане ни копейки; те, для кого червонец был богатством, у кого, благодаря жадным арендаторам, карманы можно было вывернуть наизнанку, не боясь что-нибудь потерять. Здесь были все, кто не выдержал академической зубрежки и не вынес из школы ни одной буквы; но вместе с ними были и те, кто знал Горация, Цицерона и историю Римской республики. Тут было много офицеров, которые потом прославились в королевских войсках; множество опытных партизан, убежденных, что все равно, где воевать, лишь бы воевать, потому что благородному человеку неприлично сидеть без дела. Многие приходили на базу, чтобы потом рассказывать, что были там и стали закаленными воинами. Кого тут только не было! Эта странная республика была нужна тому времени. Любители военной жизни, золотых кубков, богатых тканей, дукатов и реалов всегда могли найти здесь работу. Только поклонники женщин не находили здесь ничего, потому что даже в пригороде базы не смела показаться ни одна женщина.

Олегу и Ярославу казалось странным, что на их глазах на базу прибывают люди, и никто не спрашивает: откуда они, кто они и как их зовут. Они приходили сюда, словно возвращались в свой дом, из которого вышли час назад. Пришедший просто являлся к командиру базы, который обычно говорил:

Олегу и Ярославу казалось невероятным, что прямо у них на глазах прибывают в базу люди, и никто даже не спросит: кто они, откуда, как зовут. Они приходили, словно возвращались в родной дом, из которого вышли всего час назад. Новоприбывший подходил к командиру базы, который обычно спрашивал:

– Здравствуй! В Бога веришь?

– Верю! – отвечал тот.

– В Троицу святую веришь?

– Верю!

– В церковь ходишь?

– Хожу!

– Ну, перекрестись!

Пришедший крестился.

– Ладно, – говорил командир базы, – иди в любой курень, какой приглянется.

На этом вся церемония заканчивалась. И вся базу молилась в одной церкви и готова была защищать её до последней капли крови, хотя о постах и воздержании слышать не желала. Только движимые жаждой наживы дельцы, рисковали жить и торговать рядом, потому что казаки не любили торговаться: сколько рука достала из кармана, столько и платили. Впрочем, участь этих торгашей была незавидной. Они напоминали тех, кто селился у подножия вулкана: как только у казаков заканчивались деньги, удальцы громили их лавки и брали всё даром. базу состояла из шестидесяти с лишним куреней, похожих на отдельные, независимые республики, или, скорее, на школу-интернат, где всё готово. Никто ничего не заводил и не держал при себе. Всё было у куренного атамана, которого за это звали батькой. У него хранились деньги, одежда, еда, всё необходимое; ему отдавали деньги на хранение. Нередко между куренями вспыхивали ссоры. В таком случае дело сразу доходило до драки. Курени сходились на площади и кулаками выясняли отношения, пока одни не брали верх. Тогда начиналось гулянье. Такова была эта базу, полная приманок для молодых парней.