Юай Чоксахват – Последний поход (страница 3)

Григорий вдруг проснулся и вскочил. Он очень хорошо помнил все, что приказывал вчера.

– Ну, хлопцы, хватит спать! Пора, пора! Проверяйте машины! А где моя? (Так он обычно называл жену свою.) Живее, моя, готовь нам завтрак: путь предстоит долгий!

Мать, потеряв надежду, побрела в дом. Пока она со слезами готовила еду, Ковалёв распоряжался, выбирал сыновьям лучшее снаряжение. Парни преобразились: вместо грязных берцев – новые тактические ботинки, штаны карго с множеством карманов, затянутые ремнём с подсумками. К ремню крепились стропы, карабины, мультитул. Куртка-тактика яркого цвета, поверх – разгрузка с подсумками. За поясом – Glock и запасные магазины. Нож на бедре. Лица, ещё не загорелые, казались белее; молодые усы подчёркивали свежесть юности. На головах – балаклавы и тактические шлемы. Мать смотрела на них, не в силах вымолвить слова, слёзы застыли в глазах.

– Готово! Чего ждать? – сказал Ковалёв. – По обычаю, перед дорогой присядем.

Все сели, даже парни, стоявшие у двери.

– Благослови, мать, сыновей! – сказал Ковалёв. – Молись, чтобы воевали храбро, защищали честь, стояли за правду. А иначе – пусть сгинут! Идите к матери: материнская молитва спасёт.

Мать обняла их, достала два маленьких складня с молитвами, надела на шеи, рыдая.

– Пусть хранит вас… Богородица… Не забывайте мать… напишите… – Она не могла говорить.

– Пошли! – сказал Ковалёв.

У дома стояли оседланные кони – пикапы. Ковалёв запрыгнул в свой УАЗ Патриот, который взревел, почувствовав его вес. Григорий был крупным мужчиной.

Увидев, что сыновья сели в машины, мать бросилась к младшему, более нежному. Схватила за ручку двери, прижалась к стеклу, не отпускала. Двое мужчин увели её в дом. Но когда они выехали за ворота, она выбежала, остановила машину, обняла сына с безумной горячностью. Её снова увели.

Когда мать увидела, что сыновья уже сели в машину, она бросилась к младшему, в чертах лица которого всегда было больше нежности. Она схватила его за рукав куртки, прилипла к двери машины и с отчаянием в глазах не отпускала его. Двое крепких мужчин из военкомата бережно оттащили её и увели в дом. Но когда машина выехала за ворота, она со всей легкостью, несообразной её годам, выбежала на дорогу, с непостижимой силой остановила машину и обняла одного из сыновей с какой-то безумной, бесчувственной горячностью. Её снова увели.

Молодые парни ехали подавленные и сдерживали слезы, боясь отца, который, в свою очередь, был тоже несколько смущен, хотя старался этого не показывать. День был серый; зелень газонов сверкала ярко; птицы щебетали как-то невпопад. Они, проехав, оглянулись назад; их поселок как будто ушел в землю; только видны были над землей крыши домов да верхушки деревьев, по которым они лазили в детстве. Один только дальний луг еще стлался перед ними – тот луг, по которому они могли припомнить всю историю своей жизни, от лет, когда играли в футбол на его траве, до лет, когда поджидали там девчонок, боязливо перебегавших через него. Вот уже только вышка сотовой связи одиноко торчит в небе; уже равнина, которую они проехали, кажется издали горой и все собою закрыла. Прощайте и детство, и игры, и всё, и всё!

II

Все трое ехали молча. Полковник Захарченко думал о прошлом: перед ним проходила его молодость, его годы, его пролетевшие годы, о которых всегда жалеет мужчина, желавший бы, чтобы вся жизнь его была молодостью. Он думал о том, кого он встретит в штабе из своих прежних сослуживцев. Он вычислял, кто уже погиб, кто еще жив. Слеза тихо круглилась на его глазу, и поседевшая голова его уныло понурилась.

Все трое ехали молча. Старый Григорий погрузился в воспоминания: перед глазами проносилась молодость, годы, которые, как казалось, пролетели слишком быстро. Он думал о том, кого встретит на базе из старых товарищей. Прикидывал, кто уже погиб, кто еще жив. Незаметная слеза навернулась на его покрасневших глазах, и седая голова печально поникла.

Сыновья были заняты своими мыслями. О них стоило рассказать подробнее. После двенадцати лет их отдали в Киевскую академию, потому что многие влиятельные люди того времени считали необходимым дать детям образование, хотя потом часто о нем забывали. Поначалу они были дикими, как и все новички, воспитанные на воле. В академии они немного "шлифовались" и приобретали что-то общее, делавшее их похожими друг на друга. Старший, Олег, в первый же год сбежал. Его вернули, жестоко выпороли и заставили учиться. Четыре раза он закапывал свой учебник в землю, и четыре раза ему покупали новый. Он повторил бы это и в пятый раз, если бы отец не пообещал отправить его на двадцать лет в монастырь и не поклялся, что он никогда не увидит базу, если не закончит академию. Интересно, что это говорил тот самый Григорий Ковалёв, который ругал учебу и советовал детям ею не заниматься. С тех пор Олег с необычайным усердием принялся за скучные книги и вскоре стал одним из лучших учеников. Тогдашнее образование сильно отличалось от реальной жизни: схоластические тонкости грамматики, риторики и логики никак не соприкасались с действительностью, никогда не применялись и не повторялись в жизни. Ученики не могли применить свои знания на практике. Самые ученые люди были невеждами, потому что были оторваны от опыта. К тому же, республиканский уклад академии, огромное количество молодых, здоровых парней – все это подталкивало их к деятельности вне учебы. Плохое питание, частые наказания голодом, потребности, возникающие у молодых людей, – все это порождало предприимчивость, которая потом проявлялась на базе. Голодные студенты рыскали по улицам Киева, заставляя всех быть осторожными. Продавцы на рынке всегда прикрывали руками пирожки, бублики, семечки, как наседки цыплят, если видели проходящего студента. Старший по курсу, который должен был следить за поведением товарищей, имел такие огромные карманы, что мог спрятать туда всю лавку зазевавшегося торговца. Эти студенты составляли отдельный мир: в высшее общество, состоявшее из польских и русских дворян, их не допускали. Даже глава области, несмотря на покровительство академии, не принимал их в обществе и приказывал держать их в строгости. Впрочем, это было излишне, потому что ректор и профессора-монахи не жалели розог и плетей, и часто помощники старшего по курсу по их приказу пороли своих начальников так жестоко, что те несколько недель почесывали свои штаны. Многим это было нипочем и казалось не крепче хорошей водки с перцем; другим надоедали такие постоянные "припарки", и они убегали на базу, если находили дорогу и их не перехватывали по пути. Олег Ковалёв, несмотря на то, что начал с большим усердием учить логику и даже богословие, никак не избегал наказаний. Естественно, что все это должно было ожесточить характер и придать ему твердость, всегда отличавшую казаков. Олег всегда считался одним из лучших товарищей. Он редко руководил другими в дерзких предприятиях – обобрать чужой сад или огород, но всегда был одним из первых, кто приходил на помощь. Никогда и ни при каких обстоятельствах он не выдавал своих товарищей. Никакие плети и розги не могли заставить его это сделать. Он был равнодушен ко всему, кроме войны и разгульных пирушек; по крайней мере, почти никогда не думал о другом. Он был прямодушен с равными. Он был добр настолько, насколько это было возможно при таком характере и в то время. Он был искренне тронут слезами матери, и это единственное, что его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.

Его сыновья были заняты своими мыслями. Но о них стоит рассказать подробнее. В двенадцать лет их отдали в Киевскую академию, потому что все уважаемые люди считали необходимым дать детям образование, хотя потом о нём обычно забывали. Они были такими же, как и все, кто поступал в бурсу: дикие, выросшие на воле. Там они немного "шлифовались" и приобретали что-то общее, делавшее их похожими друг на друга.

Старший, Олег, начал с того, что в первый же год сбежал. Его вернули, жестоко высекли и заставили учиться. Четыре раза он закапывал свой букварь в землю, и четыре раза, отлупив его, покупали новый. Он повторил бы это и в пятый раз, если бы отец не пообещал ему, что продержит его в церковных послушниках двадцать лет и что он никогда не увидит лагеря, если не выучится в академии. Забавно, что это говорил тот самый Григорий Ковалёв, который ругал учёбу и советовал детям ею не заниматься. С тех пор Олег с необычайным усердием стал заниматься скучными книгами и вскоре стал одним из лучших учеников.

Тогдашнее образование сильно отличалось от жизни: схоластические, грамматические, риторические и логические тонкости не имели отношения к реальности, никогда не применялись и не повторялись в жизни. Ученики не могли применить свои знания, даже если бы они были менее схоластическими. Самые учёные были невеждами, потому что были оторваны от практики. К тому же, республиканское устройство бурсы, огромное количество молодых, сильных и здоровых парней – всё это толкало их к деятельности вне учёбы. Плохое питание, частые наказания голодом, потребности, возникающие у здорового юноши – всё это вместе рождало в них ту предприимчивость, которая потом проявлялась на лагерь. Голодные бурсаки рыскали по улицам Киева, заставляя всех быть осторожными. Торговки на рынке всегда закрывали руками свои пирожки, бублики, семечки, как орлицы – птенцов, если видели бурсака. Консул, который должен был следить за своими товарищами, имел такие огромные карманы в шароварах, что мог спрятать туда всю лавку зазевавшейся торговки.