Юай Чоксахват – Последний поход (страница 2)

Бедная старушка, привыкшая уже к таким выходкам своего мужа, печально глядела, сидя на диване. Она не смела ничего говорить; но, услышав о таком страшном для нее решении, она не могла удержаться от слез; взглянула на детей своих, с которыми ей угрожала такая скорая разлука, – и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горя, которое, казалось, трепетало в глазах ее и в судорожно сжатых губах.

Жена, привыкшая к выходкам мужа, молча сидела на скамейке. Спорить не смела, но, услышав страшное решение, не сдержала слез. Взглянула на детей, с которыми грозила разлука, – и никто не опишет безмолвную силу ее горя, дрожавшую в глазах и судорожно сжатых губах.

Ковалёв был упрям до невозможности. Из тех, кто мог родиться только сейчас, в тревожные времена, когда страна в огне, когда каждый день – сводки с фронта, когда мужчины уходят по мобилизации, а города содрогаются от прилетов. Когда волонтеры собирают помощь, а беженцы ищут приют. Когда в небе дроны, а в телефонах – лента новостей из Telegram-каналов. Когда на дорогах блокпосты, а в современных городах – тревожные сирены.

Это был характер, выкованный войной. Вместо прежней мирной жизни – окопы, обстрелы, постоянная опасность. Человек привыкает смотреть смерти в лицо, забывая о страхе. Дух народа закаляется в огне, и рождается новое братство – тех, кто вместе, кто помогает, кто защищает.

Иностранцы удивляются живучести и смекалке наших людей. Нет дела, которого бы они не знали: машину починить, генератор запустить, дрон собрать, дом построить, – и вдобавок ко всему, гулять напропалую, когда выдается минута передышки.

А если стране нужна помощь, стоит только военкому объявить о наборе добровольцев – и люди бросают все. Рабочие оставляют станки, айтишники – компьютеры, бизнесмены – офисы. "Хватит сидеть по домам, пора Родину защищать!" – и эти слова падают, как искра в сухое сено. И каждый, кто может держать оружие, садится в машину и едет туда, где нужен больше всего. Русский характер проявляется во всей своей силе и широте.

Ковалёв был упрям до невозможности. Такие характеры рождаются только в наше время, на изломе эпохи, когда страна пылает в огне конфликта, когда каждый день – борьба за выживание. Когда линия фронта проходит через твою землю, когда вчерашний сосед становится врагом, а мирная жизнь кажется далеким сном. Когда государство мобилизует, а добровольцы уходят на передовую, бросая все.

Это время дронов и "птичек", окопов и блиндажей, блокпостов и комендантского часа. Время, когда Telegram-каналы стали главным источником информации, а гуманитарная помощь – единственной надеждой для многих. Время, когда современные города превращаются в руины, а миллионы людей становятся беженцами.

Это время выковало новую породу людей – сильных, несгибаемых, готовых на все ради защиты своей земли. Их вытолкнула из народной груди сама жизнь. Вместо прежних тихих городов и сел, где люди жили своими заботами, возникли сплоченные сообщества, объединенные общей бедой и ненавистью к врагу.

Сегодня, как и тогда, их борьба – это не просто защита своей территории, это защита своей идентичности, своей культуры, своего права на существование. Иностранцы удивляются их стойкости и изобретательности. Нет такого дела, которое было бы им не под силу: и дрон собрать, и тепловизор починить, и окоп вырыть, и блиндаж обустроить, и, конечно, отстоять свою землю.

Кроме тех, кто служит по контракту, всегда найдутся добровольцы. Стоит только военкому объявить о наборе, как люди бросают свои дома, работу, семьи и идут на фронт. Слова о защите Родины для них – не пустой звук.

Григорий был одним из таких – коренной, старый командир, рожденный для войны. Прямой и жесткий, он не терпел компромиссов. Он презирал тех, кто пытался приспособиться к новым реалиям, кто забывал о своих корнях и ценностях. Он считал себя защитником правды и справедливости.

Он не признавал никаких властей, кроме власти силы. Если кто-то обижал простых людей, он вмешивался и наказывал виновных. У него было три правила, когда нужно браться за оружие: когда чиновники хамят и издеваются над людьми, когда попирают веру и традиции, и когда враг пришел на твою землю. В этих случаях он считал своим долгом защищать свою землю и свой народ.

Григорий был из тех старых полковников, что костьми легли за землю русскую – закалённый в боях, прямой и жёсткий. Времена менялись, и столичная жизнь проникала всюду. Многие заводили столичные порядки, тратили деньги на роскошь, на прислугу, на развлечения. Григорию это было чуждо. Он любил простую жизнь казака и не понимал тех, кто заглядывался на запад, считая их предателями. Неугомонный, он видел себя защитником веры и традиций. Когда до него доходили слухи о притеснениях, о новых поборах, он сам, с верными казаками, ехал разбираться на место. У него было три правила, когда нужно браться за оружие: если чиновники не уважали старших, если глумились над верой отцов, и если враг – басурман или кто другой – посягал на святое.

Сейчас он предвкушал, как приедет с сыновьями в учебку, покажет их инструкторам и скажет: "Вот, смотрите, каких молодцев я вам привёз!". Как представит их старым товарищам, прошедшим огонь и воду. Как будет наблюдать за их первыми успехами в военном деле и в мужских забавах, которые он тоже считал важной частью подготовки воина. Сначала он хотел отправить их одних, но, увидев их силу, их молодость, воинский дух в нём вспыхнул с новой силой, и он решил ехать вместе с ними, хотя никакой необходимости в этом не было, кроме его упрямого желания. Он уже отдавал приказы, выбирал коней и снаряжение для сыновей, проверял конюшни и склады, отбирал людей, которые поедут с ними завтра. Своему заместителю, Товкачу, он передал командование и строго наказал немедленно поднять полк по тревоге, если от него придёт весточка. Несмотря на выпитое, он ничего не забыл. Даже приказал напоить коней отборным зерном. Уставший от хлопот, он вернулся в дом.

– Ну, дети, пора спать. А завтра будет то, что бог даст. И не стелите нам постель! Она нам не нужна. Будем спать во дворе.

Ночь только начиналась, но Григорий всегда ложился рано. Он растянулся на ковре, накрылся овчинным тулупом, потому что ночной воздух был свежим, и потому что Григорий любил спать в тепле, когда был дома. Вскоре он захрапел, и за ним последовал весь двор. Всё, что лежало в разных углах, захрапело и запело. Первым уснул сторож, потому что больше всех выпил за приезд молодых хозяев.

Ночь только опустилась на город, но Григорий всегда старался рано ложиться. Он растянулся на диване, накрылся теплым пледом, потому что вечера уже были прохладными, да и дома хотелось уюта. Вскоре он засопел, и к нему присоединилась вся квартира – все, кто где устроился, захрапели и забормотали во сне. Первым уснул дежурный по подъезду, потому что он больше всех выпил за приезд "мальчиков".

Только одна бедная мать не спала. Она прильнула к изголовью кроватей своих дорогих сыновей, лежавших рядом; она поправляла их молодые, растрепанные волосы и смачивала их слезами; она смотрела на них всем сердцем, всем существом, превратившись в одно зрение, и не могла наглядеться. Она вскормила их, вырастила, вынянчила – и вот, только на миг видит их перед собой. "Сыночки мои, сыночки мои милые! Что с вами будет? Что вас ждет?" – шептала она, и слезы застревали в морщинках, изменивших ее когда-то прекрасное лицо. И правда, она была жалка, как всякая женщина в это тревожное время. Она лишь миг жила любовью, только в первую горячку страсти, в первую горячку юности, – и уже суровый мир отнимал у нее самое дорогое. Она видела мужа урывками, когда он приезжал в отпуск, а потом месяцами не было от него вестей. Да и когда они были вместе, что это была за жизнь? Она терпела тревогу, страх, она видела лишь редкие моменты покоя, она была каким-то странным существом в этом мире мужчин, живущих войной. Молодость без радости промелькнула перед ней, и ее прекрасные щеки и глаза без поцелуев увяли и покрылись преждевременными морщинами. Вся любовь, все чувства, все нежное и страстное, что есть в женщине, обратилось у нее в одно материнское чувство. Она с жаром, со страстью, со слезами, как раненая птица, кружила над детьми своими. Ее сыновей, ее милых сыновей забирают от нее, забирают, чтобы, возможно, не увидеть их больше никогда! Кто знает, может быть, при первом обстреле осколок оборвет их жизнь, и она не будет знать, где лежат их тела, а за каждую каплю их крови она отдала бы себя всю. Рыдая, смотрела она им в глаза, когда всемогущий сон начинал уже смыкать их, и думала: "А вдруг Григорий, проснувшись, отложит на пару дней отъезд? Может быть, он задумал так скоро ехать, потому что много выпил".

Луна с высоты неба давно уже освещала двор, наполненный спящими, густые кусты и высокие тополя, окружавшие дом. Она все сидела у изголовья милых сыновей своих, ни на минуту не сводила с них глаз и не думала о сне. Уже машины, чуя рассвет, затихли на улице и перестали ездить; верхние листья тополей начали шелестеть, и мало-помалу шелестящая струя спустилась по ним до самого низу. Она просидела до самого света, вовсе не была утомлена и внутренне желала, чтобы ночь длилась как можно дольше. Со стороны трассы донеслось звонкое бибиканье проезжающей машины; красные полосы рассвета ясно сверкнули на небе.