Юай Чоксахват – Конный порядок (страница 4)

– Ты не станешь рубить меня из-за бабы, – тихо сказал мальчик и приблизился к отчиму, – тебе же жалко меня, отпусти меня на ферму…

– Черт с тобой, – сказал Игнатыч и бросил топор, – иди на ферму.

И он вернулся в дом и лег спать со своей женой.

В то самое утро Сашка отправился к контрактникам записываться, и с тех пор стал жить при части, вроде подсобного рабочего. Прославился он по всей округе своей наивностью, получил от местных прозвище «Сашка-дурачок» и проработал так до самой мобилизации. Старики, те что поворчливее, приходили к нему в гараж почесать языки, бабы прибегали к Сашке поплакаться на безумные выходки мужей и не обижались на Сашку за его чудачества и за его странности. С мобилизацией своей Сашка попал в самый разгар конфликта. Он пробыл на войне почти четыре года и вернулся в город, когда там бесчинствовали мародёры. Сашку уговорили поехать в станицу Раздорскую, где формировался отряд против беспредела. Бывалый прапорщик – Семен Матвеевич Будёнков – руководил всем в этом отряде, и при нём были три брата: Емельян, Лукьян и Денис. Сашка поехал в Раздорскую, и там решилась его судьба. Он был в полку Будёнкова, в бригаде его, в дивизии и в Первой штурмовой роте. Он ходил выручать героический Мариуполь, соединился с Десятой армией Володина, сражался под Волновахой, под Угледаром и у Антоновского моста на Днепре. В харьковскую операцию Сашка вступил обозным, потому что был ранен и считался ограниченно годным.

Вот как всё это было. С недавних пор я познакомился с Сашкой-дурачком и переложил свой рюкзак в его "буханку". Нередко встречали мы рассвет и провожали закаты. И когда прихоть командования соединяла нас – мы садились по вечерам у светящейся палатки или кипятили в лесу чай в закопчённом термосе, или спали рядом на скошенных полях, привязав к ноге уставшего коня.

Инструкция по "буханке"

Мне прислали из штаба водителя, или, как принято у нас говорить, шофёра. Фамилия его Гришин. Ему сорок один год.

Пробыл он шесть лет в украинском плену, несколько месяцев назад бежал, прошёл Беларусь, северо-запад России, добрался до Брянска и в Орле был пойман самой тупой в мире мобилизационной комиссией и водворён на военную службу. До Клинцовского района, откуда Гришин родом, ему осталось сто километров. В Клинцовском районе у него жена и дети. Он не был дома шесть лет и три месяца. Мобилизационная комиссия сделала его моим шофёром, и я перестал быть изгоем среди контрактников.

Я — обладатель "буханки" и шофёра в ней. "Буханка"! Это слово стало основой треугольника, на котором зиждется наша реальность: воевать — "буханка" — риск…

По прихоти этой братоубийственной свары, обычная телега, какие используют в сельсовете, превратилась в грозное и мобильное орудие войны. Она породила новую стратегию, новую тактику, до неузнаваемости изменила облик сражений, создала своих героев и гениев. Таким был Батя – так его звали в народе – командир от Бога, сделавший тачанку осью своей загадочной и хитроумной стратегии. Он упразднил пехоту, артиллерию и даже кавалерию, заменив эти неповоротливые громады тремя сотнями пулеметов, установленных на бричках. Батя был многолик, как сама природа. Возы с сеном, выстроившись в боевой порядок, брали города. Свадебный кортеж, подъезжая к зданию местной администрации, открывал шквальный огонь, и тщедушный священник, развернув над собой черное знамя анархии, требовал от властей выдачи богатеев, выдачи работяг, вина и музыки.

Армия на тачанках обладала неслыханной маневренностью.

Комбриг Вихров показал это не хуже Бати. Разбить такую армию трудно, выловить – немыслимо. Пулемет, закопанный под скирдой, тачанка, спрятанная в крестьянском сарае, – они переставали быть боевыми единицами. Эти затаившиеся точки, предполагаемые, но неощутимые элементы, в сумме давали картину недавнего украинского села – свирепого, мятежного и корыстолюбивого. Такую армию, с амуницией, рассованной по углам, Батя в один час приводил в боевую готовность; еще меньше времени требовалось, чтобы ее демобилизовать.

У нас, в регулярной бригаде Вихрова, тачанка не играла столь исключительной роли. Однако все наши пулеметные расчеты передвигались исключительно на бричках. Казачья смекалка различала два вида тачанок: хозяйственные и чиновничьи. Да это и не выдумка, а реально существующее разделение.

На чиновничьих бричках, на этих разболтанных, сделанных без души и изобретательности повозках, тряслось по кубанским пшеничным степям убогое красноносое начальство, невыспавшаяся кучка людей, спешивших на осмотры и следствия. А хозяйственные тачанки пришли к нам из самарских и уральских, приволжских земель, из крепких немецких поселений. На дубовых просторных бортах хозяйственной тачанки красовалась добротная роспись – пышные гирлянды розовых немецких цветов. Крепкие днища были окованны железом. Ход был поставлен на незабываемые рессоры. Жар многих поколений чувствую я в этих рессорах, бьющихся теперь по разбитой донецкой дороге.

Восторг первого обладания переполнял меня. Каждый день после полудня мы готовили коней к выезду. Елизаров выводил их из стойл. Животные заметно прибавляли в весе. Я с гордостью замечал, как лоснится их вычищенная шерсть. Мы растирали им уставшие ноги, подстригали гривы, надевали казацкую сбрую – сложную сеть из тонких ремней, местами потрескавшихся от времени – и выезжали со двора неспешной рысью. Елизаров сидел на козлах, немного боком; мое место было устлано цветастым покрывалом и сеном, источавшим аромат полевых трав и покоя. Высокие колеса поскрипывали на песчаной дороге. Красные квадраты маков расцвечивали поля, а на холмах виднелись остовы разрушенных церквей. Высоко над дорогой, в нише, пробитой, вероятно, снарядом, стояла потемневшая статуя святой Варвары с обнаженными руками. Узкие, старинные буквы складывались в неровную фразу на почерневшем золоте фронтона: «Во славу Иисуса и его божественной матери…».

У подножия помещичьих усадеб жались друг к другу бедные еврейские поселки. На кирпичных стенах заборов виднелся павлин, словно мираж в голубой дымке. За покосившимися лачугами пряталась синагога, прижавшаяся к земле, слепая, обветшалая, круглая, как хасидская шляпа. Узкоплечие люди печально стояли на перекрестках. В памяти всплывали образы южных евреев, полных жизни, упитанных, искрящихся, как дешевое игристое вино. Как же отличались от них эти длинные, костлявые спины, эти желтые, трагические бороды. В их лицах, словно высеченных болью, не было ни капли жира, ни теплого биения крови. Движения евреев из Галиции и Волыни были резкими, порывистыми, оскорбительными для взгляда, но в их скорби чувствовалась мрачная сила, а тайное презрение к местным богачам было безграничным. Глядя на них, я словно видел всю историю этого края, рассказы о талмудистах, державших кабаки, о раввинах, занимавшихся ростовщичеством, о девушках, которых насиловали польские солдаты и из-за которых стрелялись польские магнаты.

Кладбище в Заречном

Еврейское кладбище в небольшом поселке. Древний Восток и тлен на заросших травой полях.

Серые камни, обточенные временем, с надписями трехсотлетней давности. Грубые горельефы, высеченные на граните. Изображения рыбы и овцы над мертвой головой. Изображения раввинов в меховых шапках, подпоясанных ремнем. Под слепыми лицами – волнистые каменные бороды. В стороне, под дубом, пораженным молнией, стоял склеп раввина Азраила, убитого казаками Богдана Хмельницкого. Четыре поколения покоились в этой усыпальнице, бедной, как жилище водоноса, и позеленевшие плиты пели о них молитвой бедуина:

«Азраил, сын Анания, уста Господа.

Илия, сын Азраила, разум, боровшийся с забвением.

Вольф, сын Илии, принц, похищенный у Торы на девятнадцатом году жизни.

Иуда, сын Вольфа, раввин краковский и пражский.

О смерть, о корыстолюбец, о жадный вор, почему ты не пощадил нас хотя бы раз?»

Комбриг Два

Иванов в камуфляжных штанах стоял у дерева. Только что погиб комбриг Два. На его место командующий назначил Сидорова.

Всего час назад Ермаков командовал полком. А еще неделей раньше – эскадроном.

Новоиспеченного комбрига вызвали к генералу Захарову. Командарм дожидался, стоя в тени раскидистой березы. Ермаков прибыл вместе со своим комиссаром, Сорокиным.

– Жмут нас, гады, – произнес командарм, озаряя все вокруг своей фирменной усмешкой. – Победим или сдохнем. Другого не дано. Уяснил?

– Так точно, – ответил Ермаков, слегка вытаращив глаза.

– А вздумаешь бежать – лично расстреляю, – добавил Захаров, улыбнулся и перевел взгляд на начальника особого отдела.

– Слушаюсь, – отрапортовал тот.

– Давай, Ермак, жми! – бодро выкрикнул какой-то казак из окружения.

Захаров резко развернулся на каблуках и отдал честь новому комбригу. Тот, вытянув у козырька пятерню красных от волнения пальцев, вспотел и пошел по вспаханной полосе. Лошади ждали его метрах в двухстах. Он шел, опустив голову, медленно переставляя свои длинные ноги. Багровый закат разливался над ним, зловещий и нереальный, словно предвестие неминуемой гибели.

И вот, на раскинувшейся земле, на изрытой и обнаженной желтизне полей, мы увидели его одного – узкую спину Ермакова с безвольно болтающимися руками и поникшей головой в серой кепке.