Юай Чоксахват – Конный порядок (страница 3)

Я едва оторвался от его предсмертной суеты. Приходил в себя медленно, как после контузии.

Начальник штаба отдал распоряжения и уехал в расположение частей.

Пулеметы втаскивали на пригорок, словно телят, на веревках. Они двигались гуськом, как дружное стадо, и успокаивающе лязгали. Солнце играло на их пыльных стволах. Я увидел радугу на железе. Поляк, молодой парень с вьющимися бакенбардами, смотрел на них с деревенским любопытством. Он подался корпусом вперед и открыл мне Голова, выползавшего из канавы, внимательного и бледного, с разбитой головой и винтовкой на изготовку. Я протянул руки к Голову и закричал, но звук застрял и распух в моем горле. Голов быстро выстрелил пленному в затылок и вскочил на ноги. Удивленный поляк повернулся к нему, сделав полный оборот, словно на плацу. Медленно, как отдающаяся женщина, он поднял обе руки к затылку, рухнул на землю и умер мгновенно.

Улыбка облегчения и покоя появилась на лице Голова. К нему быстро вернулся румянец.

– Нашему брату матка таких подлецов не родит, – сказал он мне лукаво. – Убрал одного, давай расписку на восемь штук…

Я отдал ему записку и произнес с отчаянием:

– Ты за все ответишь, Голов.

– Отвечу, – закричал он с нескрываемым торжеством. – Не тебе, очкарику, а своему брату, сормовскому. Свой брат разберется…

Девять пленных мертвы. Я знаю это сердцем. Сегодня утром я решил отслужить панихиду по убитым. В нашей бригаде некому это сделать, кроме меня. Наш отряд сделал привал в разрушенном хуторе. Я взял дневник и пошел в цветник, который еще уцелел. Там росли гиацинты и голубые розы.

Я принялся составлять рапорт о гибели лейтенанта и девяти бойцов, но привычный гул прервал меня. Черненко, штабная крыса, затеял войну с осами. Димка, краснощекий парень из Орла, тащился за ним с дымящим факелом. Головы обмотаны плащ-палатками, в узких прорезях полыхали глаза. Тучи ос атаковали захватчиков, гибли возле гнезд. Я отложил ручку. Меня охватил ужас от количества похоронок, которые мне предстояло выписать.

Примечания

1

"Берестечко, 1820. Поль, дорогой, говорят, император Бонапарт умер, это правда? Чувствую себя хорошо, роды прошли легко, нашему маленькому богатырю семь недель." (фр.)

2

Маслов – командир первой бригады четвертой дивизии, неугомонный рубака, вскоре предавший Советскую власть.

КОННИЦА

Санька Христос

Санька – так его звали, а Христом прозвали за смирение. Он был пастухом в станице и не занимался тяжелым трудом с четырнадцати лет, с тех пор как подхватил заразу. Дело было так:

Тараканыч, Сашкин отчим, уехал на зиму в Грозный и устроился там в бригаду. Бригада оказалась удачная, из мужиков рязанских. Тараканыч занимался плотницкими работами, и достаток его рос. Он не справлялся с делами и вызвал мальчика в подмастерья: зимой станица и без Сашки проживет. Сашка проработал у отчима неделю. Потом наступила суббота, они закончили работу и сели пить чай. Был октябрь, но воздух был теплый. Они открыли окно и поставили второй самовар. Под окнами бродила нищенка. Она постучала в раму и сказала:

– Здравствуйте, приезжие крестьяне. Обратите внимание на мое бедственное положение.

– Какое там положение? – спросил Тараканыч. – Заходи, убогая.

Нищенка зашуршала за стеной и вошла в комнату. Она подошла к столу и поклонилась в пояс. Тараканыч схватил ее за платок, сдернул его и почесал в волосах. У нищенки волосы были серые, седые, в клочьях и в пыли.

– Фу ты, какой мужик хваткий и статный, – сказала она, – цирк чистый с тобой… Пожалуйста, не гнушайтесь мной, старушкой, – прошептала она торопливо и взобралась на лавку.

Тараканыч лег с ней. Нищенка запрокидывала голову и смеялась.

– Дождик на старуху, – смеялась она, – двести центнеров с гектара дам…

И, сказав это, она увидела Сашку, который пил чай за столом и не поднимал глаз.

– Твой парень? – спросила она Тараканыча.

– Вроде моего, – ответил Тараканыч, – жены.

– Вон, глазищи вытаращил, – сказала баба. – Ну, иди сюда.

Сашка подошел к ней – и заразился. Но о болезни в тот момент никто не думал. Тараканыч дал нищенке костей с обеда и серебряный пятак, очень блестящий.

– Почисть его, богомолка, песком, – сказал Тараканыч, – он еще краше станет. В темную ночь одолжишь его господу богу, пятак вместо луны светить будет…

Калерия, повязав голову платком, собрала обглоданные кости и ушла. Спустя две недели для мужиков все стало очевидно. Зимой их мучила непонятная хворь, перемогали ее травами, а с приходом тепла засобирались в хутор, к своим крестьянским делам.

Хутор от станции отделяли двенадцать километров. Егор и Сашка шли полем. Апрельская земля дышала влагой. В темных лужах поблескивали изумрудные отблески. Молодая зелень пробивалась сквозь землю тонкими нитями. От земли исходил кисловатый запах, как от уставшей женщины на рассвете. Первые стада коров спускались с холмов, телята резвились на фоне голубого горизонта.

Егор и Сашка двигались по едва заметным тропинкам.

– Отпусти меня, Егор, в колхоз пастухом, – попросил Сашка.

– С чего вдруг?

– Не могу больше терпеть, какая у пастухов жизнь вольная.

– Не согласен, – отрезал Егор.

– Ну, пожалуйста, Егор, ради всего святого, – взмолился Сашка. – Говорят, все мудрецы из пастухов вышли.

– Сашка-мудрец, – усмехнулся отчим, – как же.

Они обогнули Красный мост, миновали небольшую рощу, выгон и увидели крест на хуторской церкви.

Женщины еще копались в огородах, а казаки, расположившись в тени сирени, пили самогон и затягивали песни. До дома Егора оставалось метров семьсот.

– Дай бог, чтобы все обошлось, – произнес он и перекрестился.

Подойдя к дому, заглянули в окно. Внутри никого не было. Мать Сашки доила корову в хлеву. Мужики подкрались тихо. Егор расхохотался и закричал у нее за спиной:

– Матрена, ваше благородие, готовь гостям ужин!

Женщина обернулась, вздрогнула, выбежала из хлева и заметалась по двору. Затем вернулась к своему месту, бросилась Егору на грудь и зарыдала.

– Ну и дура же ты, – сказал Егор, мягко отстраняя ее. – Где дети?

– Ушли дети, – прошептала она, вся побелев, снова забегала по двору и упала на землю. – Алешенька… – закричала она отчаянно. – Ушли наши детки вперед ногами…

Егор махнул рукой и направился к соседям. Те рассказали, что мальчика и девочку забрала болезнь на прошлой неделе. Матрена писала ему, но, видимо, письмо не успело дойти. Егор вернулся в дом. Матрена растапливала печь.

– Вот ты и отделалась, Матрена, – сказал Егор. – Теперь тебя наказывать надо.

Он тяжело опустился на стул у стола, и тоска сдавила его сердце. Так и просидел до самого отхода ко сну, машинально поглощая тушенку и запивая ее дешевой водкой, не обращая внимания на домашние дела. Заснул прямо за столом, всхрапывая и просыпаясь снова и снова. Галина расстелила постель для себя и мужа на диване, а для Саньки – на раскладушке в углу. Погасив ночник, она прилегла рядом с мужем. Санька ворочался на своей раскладушке, глаза его были широко открыты. Он не мог заснуть, и в полумраке видел очертания комнаты, тусклый свет уличного фонаря в окне и край стола, заваленного всяким хламом. Навязчивые видения овладевали им, он поддавался мечтам и находил утешение в своих грезах наяву. Ему представлялось, что с небес спускаются две серебряные нити, сплетенные в толстый канат, к которым подвешена люлька, сделанная из розового дерева с причудливыми узорами. Она плавно покачивается высоко над землей и далеко от небес, и серебряные канаты мерцают в лунном свете. Санька лежит в этой люльке, и его обдувает легкий ветерок. Воздух наполнен звуками, похожими на музыку, доносящуюся с полей, а над еще не созревшей пшеницей сияет радуга.

Санька наслаждался своими грезами наяву и закрывал глаза, чтобы не видеть грязные вещи, сваленные под диваном матери. Вскоре он услышал тяжелое дыхание, доносившееся с дивана Галины, и подумал о том, как этот алкаш Игнатыч пристает к матери.

– Игнатыч, – громко произнес он, – мне нужно с тобой поговорить.

– Какие разговоры ночью? – сердито проворчал Игнатыч. – Спи, щенок…

– Клянусь, дело важное, – ответил Санька, – выйди во двор.

И во дворе, под светом яркой звезды, Санька сказал отчиму:

– Не обижай мать, Игнатыч, ты же пропащий.

– А ты знаешь мой характер? – спросил Игнатыч.

– Я знаю твой характер, но ты видел мать? Она же еще молодая. Не обижай ее, Игнатыч. Мы все тут пропащие.

– Слушай, парень, – ответил отчим, – держись подальше от меня и моего характера. Вот тебе сто рублей, проспи ночь, протрезвись…

– Мне твои деньги не нужны, – пробормотал Санька, – отпусти меня работать на ферму…

– С этим я не согласен, – отрезал Игнатыч.

– Отпусти меня на ферму, – настаивал Санька, – иначе я расскажу матери, какие мы есть. За что ей страдать с нами…

Игнатыч отвернулся, зашел в сарай и вынес топор.

– Господи, – прошептал он, – вот и все… я зарублю тебя, Санька…