Юай Чоксахват – Конный порядок (страница 5)

Ординарец подвел ему коня.

Он вскочил в седло и понесся к своей бригаде, не оглядываясь. Эскадроны ждали его у трассы, у Ростовского шоссе.

Глухое «ура», подхваченное ветром, донеслось до нас.

Наведя бинокль, я увидел комбрига, кружившего на коне в клубах густой пыли.

– Ермаков повел бригаду в атаку, – доложил наблюдатель, сидевший на дереве над нами.

– Есть, – ответил Захаров, закурил сигарету и прикрыл глаза.

«Ура» стихло. Канонада затихла. Бесполезная шрапнель разорвалась над лесом. И мы услышали зловещую тишину рукопашной.

– Душевный парень, – произнес командарм, поднимаясь. – Чести ищет. Надо думать, выдюжит.

И, приказав подать коней, Захаров уехал к месту сражения. Штаб последовал за ним.

Ермакова мне довелось увидеть в тот же вечер, спустя час после того, как позиции ВСУ были взяты. Он ехал впереди своей бригады, один, на гнедом жеребце и клевал носом. Правая рука его была на перевязи. В десяти шагах от него казак вез развернутое знамя. Головной эскадрон нестройно затягивал похабные частушки. Бригада тянулась пыльная и бесконечная, как вереница крестьянских повозок на ярмарку. В хвосте еле дышали уставшие оркестры.

В тот вечер в посадке Ермакова я увидел властное равнодушие татарского хана и узнал выучку прославленного Волкова, своевольного Денисова, пленительного Кузнецова.

Дорога на Донецк.

Я скорблю о дронах. Они уничтожены враждующими сторонами. В Донбассе больше нет дронов.

Мы осквернили ангары. Мы жгли их топливом и взрывали гранатами. Дымящиеся обломки издавали зловоние в священных рощах дронов. Умирая, они летали медленно и жужжали еле слышно. Лишенные неба, мы ракетами добывали информацию. В Донбассе больше нет дронов.

Лента новостей о зверствах давила на меня неотступно, словно аритмия. Вчера был день первого столкновения под Липками. Заблудившись в серой полосе, мы не предвидели этого – ни я, ни Димка Щербак, мой товарищ. Коням дали утром комбикорм. Пшеница стояла стеной, солнце палило нещадно, и душа, не достойная этого ослепительного и ускользающего дня, тосковала по тихой боли.

– Про пчелу и её душу, – начал замкомвзвода, мой друг, – бабки в деревнях рассказывают всякое. Обидел народ Всевышнего, или не было того, – это потом разберут. Но вот, – говорят бабки, – тоскует Он на кресте. И подлетает к Нему всякая мошка, чтобы досаждать! И Он смотрит на неё с грустью. Но мошка не видит Его глаз. И тут же летает вокруг Него пчела. «Бей его, – кричит мошка пчеле, – бей его за нас!..» – «Не могу, – говорит пчела, поднимая крылья, – не могу, Он же плотник…» Пчелу понять надо, – заключил Димка, мой замкомвзвода. – Пусть пчела потерпит. И ради неё ведь воюем…

И, махнув рукой, Димка затянул песню. Это была песня о буланом коне. Восемь контрактников – Димкин взвод – стали ему подпевать.

– Буланый конь, по кличке Ветер, принадлежал есаулу, спившемуся в день поминовения Иоанна Предтечи. – Так пел Димка, вытягивая голос, как нить, и засыпая. – Ветер был преданный конь, а есаул по праздникам не знал меры своим желаниям. Было пять стаканов в день поминовения. После четвёртого есаул сел на коня и стал скакать в небо. Подъём был долог, но Ветер был верный конь. Они приехали на небо, и есаул хватился пятого стакана. Но он был оставлен на земле – последний стакан. Тогда есаул заплакал о тщете своих усилий. Он плакал, а Ветер прядал ушами, глядя на хозяина…

Так пел Димка, звеня и засыпая. Песня плыла, как дым. И мы двигались навстречу закату. Его багровые потоки стекали по вышитым рушникам крестьянских полей. Тишина розовела. Земля лежала, как кошачья спина, поросшая мерцающим мехом посевов. На холме ютилась глинобитная деревушка Осокино. За перевалом нас ждало видение мертвенных и изрытых Липок. Но у Осокино нам в лицо громко щёлкнул выстрел. Из-за дома выглянули два солдата ВСУ. Их кони были привязаны к столбам. На холм торопливо въезжала лёгкая артиллерия противника. Пули полосами прочертили дорогу.

– Газу! – скомандовал Димка.

И мы рванули.

О Липки! Мумии твоих раздавленных надежд дышали на меня невыносимой горечью. Я ощущал уже леденящий холод глазниц, полных застывшей тоски. И вот – бешеная скачка уносит меня от изъеденного камня твоих развалин…

Конкин

Мы знатно потрепали этих контрактников под Липками. Так их месили, что березы гнулись к земле. С самого утра меня зацепило, но я держался бодрячком, вполне себе. День клонился к закату. Я оторвался от штаба бригады, и за мной увязалось всего-то пятеро добровольцев. Вокруг все в бою, как в танце, а из меня кровь сочится понемногу, конь мой передом брызжет… Короче говоря.

Выскочили мы со Степаном Бедовым подальше от рощицы, смотрим – картина маслом… Метрах в трехстах, не больше, пыль столбом – то ли штаб едет, то ли тылы. Штаб – хорошо, тылы – еще лучше. У ребят снаряга поистрепалась, форма такая, что дальше ротации не доживет.

– Бедов, – говорю я Степану, – мать твою так и эдак, предоставляю тебе слово, как самому разговорчивому, – это ведь их штаб отходит…

– Может, и штаб, – говорит Степан, – но нас двое, а их восемь…

– Плюнь, Степан, – говорю, – все равно я им мундиры запачкаю… Умрем за тушенку и справедливую Россию…

И рванули вперед. Их было восемь стволов. Двоих мы сняли сразу, еще на подлете. Третьего, вижу, Степан тащит в комендатуру для проверки документов. А я целюсь в самого жирного. Полковник, ребята, при погонах и часах. Прижал я его к дачному поселку. Поселок весь в яблонях и сливах. Конь под моим полковником как иномарка, но упирается. Бросает тогда этот вояка поводья, хватает пистолет и простреливает мне ногу.

«Ничего, – думаю, – будешь мой, раскорячишься…»

Выжимаю газ и всаживаю в коня два патрона. Жалко было коня. Зверь был боевой, настоящий. Рыжий весь, как золото, хвост трубой, нога как стрела. Думал – живым в Москву привезу, ан нет. Пришлось его прикончить. Рухнул он, как подкошенный, и полковник мой с седла слетел. Рванул в сторону, потом обернулся и еще одну дырку мне в боку сделал. Итого, три ранения в бою с врагом.

«Господи, – думаю, – он же меня сейчас случайно убьет…»

Подскакал я к нему, а он уже нож выхватил, и по щекам его слезы текут, белые слезы, как у ребенка.

– Даешь медаль «За Отвагу»! – кричу. – Сдавайся, пока я жив, генерал недоделанный!

– Не могу, парень, – отвечает старик, – ты меня зарежешь…

А тут Степан передо мной, как тряпка на ветру. Весь в поту, глаза навыкате.

– Вася, – кричит он мне, – жуть, как хочу его прикончить! А это ведь генерал, на нем форма, мне бы его добить.

– Иди лесом, – говорю я Бедову и злюсь, – мне его форма дороже крови.

И конем своим загоняю я генерала в сарай, сено там было или что. Тишина там, темнота, прохлада.

– Дядь, – говорю, – угомони свою старость, сдайся ради бога, и мы отдохнем с тобой…

А он дышит у стенки тяжело и трет лоб красным пальцем.

– Не могу, – говорит, – ты меня зарежешь, только генералу Шойгу отдам я свой кортик…

Шойгу ему подавай. Эх, беда ты моя! И вижу – пропадает старик.

— Пан, — кричу я, захлебываясь слезами и скрежеща зубами, — слово бойца, я тут сам большой начальник. Не ищи на мне слабости, а должность есть. Должность, вот она — эстрадный пародист и кукольник из города Владимира… Владимир, что на Клязьме-реке…

И будто бес в меня вселился. Генеральские глаза сверкнули, как фары. Красная пелена застлала взор. Обида жгла, как кислота, потому что видел — не верит мне старик. Зажал я тогда зубы, ребята, втянул живот, набрал воздуха и понес по старинке, по-нашему, по-солдатски, по-владимирски, и доказал шляхтичу свое искусство.

Побледнел тут старик, схватился за грудь и осел на землю.

— Веришь теперь Ваське-артисту, комиссару третьей мотострелковой бригады?..

— Комиссар? — вопит он.

— Комиссар, — отвечаю я.

— Коммунист? — надрывается он.

— Коммунист, — говорю я.

— В час моей смерти, — кричит он, — в последний мой вздох скажи мне, друг мой казак, — коммунист ты или лжешь?

— Коммунист, — отвечаю.

Садится тут старик на землю, целует какой-то крестик, ломает пополам шашку и зажигает два огонька в своих глазах, два маяка над темной степью.

— Прости, — говорит, — не могу сдаться коммунисту, — и протягивает мне руку. — Прости, — говорит, — и руби меня по-солдатски…

Эту историю, с неизменным своим юмором, рассказал нам однажды на привале Конкин, политический офицер N…ской мотострелковой бригады и трижды награжденный орденом Мужества.

— И до чего же ты, Васька, с паном договорился?

— Договоришься ли с ним?.. Гордый попался. Еще ему кланялся, а он упирается. Бумаги мы у него тогда забрали, какие были, пистолет забрали, седло его, чудака, и до сих пор у меня. А потом, вижу, кровь из меня хлещет все сильнее, кошмар на меня нападает, сапоги мои полны крови, не до него…

— Облегчили, значит, старика?

— Был грех.

Жизнеописание Павличенко, Матвея Родионовича

Земляки, товарищи, братья мои! Так осознайте же во имя справедливости жизнеописание полковника Матвея Павличенко. Он был чабан, тот полковник, чабан в фермерском хозяйстве "Рассвет", у фермера Никитина, и пас фермеру овец, пока не вышла ему от судьбы нашивка на погоны, и тогда с нашивкой этой стал Матюшка пасти коров. И кто его знает, — родись он в Аргентине, Матвей наш, свет Родионович, то вполне возможно, друзья, он и до лам добрался бы, лам стал бы пасти Матюшка, если бы не это мое горе, что неоткуда взяться ламам в Ростовской нашей области. Крупнее быка, откровенно вам скажу, нет у нас животного в Ростовской степной нашей стороне. А от быка бедняк утехи себе не добудет, русскому человеку над быками издеваться скучно, нам, сиротам, лошадь подавай, чтобы душа у нее на меже с боками бы вылезла…