Юай Чоксахват – Конный порядок (страница 6)

И вот, пасу я свою технику, дроны вокруг меня жужжат, как пчелы вокруг улья, соляркой от меня несет за километр, будто я цистерна с топливом, а вокруг меня, для порядка, "Тигры" стоят, серые такие, мышастые. Воля вокруг меня раскинулась по полям, трава под колесами хрустит, а небо над головой разворачивается, как купол парашюта. Эх, ребята, какое небо бывает в Ростовской области! И пасу я так, от скуки с ветром на губной гармошке перекликаюсь, пока один дед не говорит мне:

— Сходи, — говорит, — Макар, к Ирине.

— Зачем? — спрашиваю. — Или ты, дед, надо мной подшучиваешь?

— Сходи, — говорит, — она просит.

И вот, иду я.

— Ирина! — кричу я, и кровь моя кипит. — Ирина, — говорю, — ты что, издеваешься?

Но она не отвечает, срывается с места и бежит со всех ног, и я за ней, и бежим мы так, пока не остановились на краю поля, оба красные, запыхавшиеся.

— Макар, — говорит мне Ирина, — три недели назад, когда первые колонны шли на передовую, ты тоже так шел, голову опустив. Почему ты голову опустил, Макар? Что тебя гложет? Ответь мне…

И я отвечаю ей:

— Ирина, — говорю, — нечего мне тебе отвечать. Голова моя не миномет, прицела на ней нет. А сердце мое тебе известно, Ирина, оно пустое, соляркой пропитано. Ужас, как от меня соляркой несет…

И вижу я, что Ирину мои слова задели.

— Да чтоб тебя! — говорит она, смеется сквозь слезы, громко, на всю степь, как будто в барабан бьет. — Да чтоб тебя! Ты с девками заигрываешь…

И поговорив немного всякой ерунды, мы с ней вскоре поженились. И стали мы жить с Ириной, как умели, а уметь мы умели. Ночи напролет нам жарко было, даже зимой жарко было, всю ночь мы, как угорелые, друг друга обнимали. Хорошо жили, как кошки с собаками, пока не явился ко мне дед во второй раз.

— Макар, — говорит он, — генерал твою жену зажимал, он ее добьется, генерал…

А я:

— Нет, — говорю, — нет, и прости меня, дед, но я тебя сейчас здесь прикопаю.

И дед, конечно, дал деру, а я в тот день пешком километров тридцать намотал, огромный кусок земли истоптал, и вечером оказался в штабе бригады у нашего веселого генерала Свиридова. Он сидел в кабинете, старый хрыч, и рассматривал три карты: наступления, обороны и отступления. А я стоял у двери, как пень, целый час стоял, и ничего не происходило. Но потом он на меня посмотрел.

— Чего тебе надо? — спрашивает.

— Хочу в отпуск.

— Ты что, против меня что-то затеваешь?

— Ничего не затеваю, просто хочу.

Тут он отвел глаза в сторону, свернул с прямой дороги в переулок, расстелил на полу красные коврики, ярче, чем флаги на параде, встал над ними, как петух на насесте, и распетушился.

— Воля твоя, — заявил он мне, выпячиваясь, — я всех ваших мамаш, православные, насквозь видел. Расчет получишь, но скажи, дружок мой Матвей, не должен ли ты мне чего по мелочи?

— Хи-хи, — отвечаю, — какие вы затейники, ей-богу, какие затейники! Это мне с вас причитается, между прочим…

— Причитается, — проскрипел мой хозяин, набрасываясь на меня и пиная ногами, и припоминая мне все грехи, — причитается ему, а про сломанный дрон забыл? В прошлом году ты мне дрон разбил, где он, мой дрон?

— Дрон я тебе верну, — отвечаю я хозяину, глядя на него честными глазами и чувствуя себя ниже травы, — верну дрон, только не дави меня долгами, старый ты хрен, дай мне немного времени…

И что же, ребята мои ростовские, земляки, товарищи, братья, пять лет хозяин из меня долги выжимал, пять лет я пропадал, пока ко мне, к пропащему, не приехал в гости двадцать третий год. На крутых тачках приехал, на своих "Геликах". Большой кортеж за собой вел и музыку на полную. И эх, любимый ты мой, двадцать третий год! Неужели не погулять нам с тобой еще разок, кровиночка ты моя, двадцать третий год… Растранжирили мы твои возможности, выпили твой коньяк, приняли твои законы, одни юристы нам от тебя остались. И эх, любовь моя! Не юристы летали в те дни по Донбассу и отправляли на тот свет вражеские души с близкого расстояния. Артем Родионович лежал тогда в крови под Бахмутом, и оставалось от Артема Родионовича до базы в Краматорске километров пять последнего рывка. Я и поехал туда один, без сопровождения, и, войдя в штаб, вошел туда спокойно. Местная администрация сидела там, в штабе, Денисов их чаем угощал и заискивал перед людьми, но увидев меня, помрачнел. А я кепку перед ним снял.

— Здравствуйте, — сказал я людям, — здравствуйте, пожалуйста. Принимайте гостя, господа, или как тут у вас?

— Будет у нас тихо, по закону, — отвечает мне один, по акценту, кажется, чиновник какой-то, — будет у нас тихо, по закону, но ты, товарищ Павленко, ехал, видимо, издалека, грязь на тебе видна. Мы, администрация, не любим такого вида, что это такое?

— А это, — отвечаю, — администрация вы наша и хладнокровная власть, а это потому, что на моем лице одна щека пять лет горит, в окопе горит, с женой горит, на том свете гореть будет. На том свете, — говорю и смотрю на Денисова вроде как весело, а у него уже и лица нет, только глаза посреди лица стоят, как будто вставили ему шарики под лоб, и он этими шариками мне подмигивает тоже вроде как весело, но очень жутко.

— Матвей, — говорит он мне, — мы ведь знакомы были, и вот супруга моя, Надежда Васильевна, из-за нынешних времен с ума сошла, а ведь она к тебе хорошо относилась, Надежда Васильевна, ты ее, Матвей, больше всех уважал, неужели ты не хочешь ее увидеть, когда она рассудка лишилась?

— Ладно, — ответил я, и мы прошли в соседнюю комнату. Там он начал трогать мои руки, сначала правую, потом левую.

— Матвей, — произнес он, — ты моя судьба или нет?

— Нет, — отрезал я, — и брось эти слова. Бог от нас, холопов, отвернулся. Судьба наша — лотерея, жизнь — копейка. Забудь эти речи, лучше послушай приказ.

— Мне? Никитину?

— Тебе, — сказал я, доставая книгу приказов. Открыл чистую страницу и начал читать, хотя сам был неграмотный до мозга костей. — «Именем народа, — читал я, — и для построения светлого будущего, приказываю Павличенко, Матвею Родионовичу, лишать жизни указанных лиц по его усмотрению…» Вот, — заключил я, — это тебе письмо от самого…

Но он возразил.

— Нет, — сказал Никитин, — Матвей, хоть жизнь наша катится в тартарары, и кровь в державе обесценилась, но тебе все равно придется испить свою чашу до дна, и ты забудешь мой смертный взгляд. Может, лучше я тебе тайник покажу?

— Показывай, — согласился я, — может, и правда лучше будет.

И мы снова двинулись по комнате, спустились в подвал. Там он отодвинул один кирпич и достал шкатулку. В ней лежали перстни, колье, ордена и жемчужное ожерелье. Он бросил шкатулку мне и замер.

— Твое, — сказал он, — владей сокровищем Никитиных и убирайся в свою Прикумскую берлогу…

Тут я схватил его за грудки, за горло, за волосы.

— А что мне делать с щекой? — спросил я, — что мне теперь делать, люди добрые?

Тогда он сам рассмеялся слишком громко и перестал сопротивляться.

— Шакалья совесть, — проговорил он, не вырываясь. — Я с тобой, как с офицером Российской империи говорю, а вы, хамы, волчицу сосали… Стреляй, сукин сын…

Но стрелять я не стал. Не должен я ему этой милости. Я потащил его наверх, в залу. Там сидела Надежда Васильевна, совсем тронутая. Она ходила по зале с шашкой наголо и смотрелась в зеркало. Когда я притащил Никитина, Надежда Васильевна бросилась в кресло. На ней была бархатная корона с перьями. Она уселась в кресло и взяла шашку на караул. И тогда я начал топтать моего барина Никитина. Я топтал его час или больше, и за это время я узнал жизнь сполна. Стрельба, — скажу я так, — это просто избавиться от человека. Стрельба — это помилование для него и гнусная легкость для себя. Стрельбой до души не доберешься, где она у человека есть и как она себя проявляет. А я себя не жалею. Я топчу врага час или больше, мне хочется узнать, что такое жизнь…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.