Юай Чоксахват – Глиняный круг (страница 4)

Уже наступил полдень, а биржа труда не прислала новых землекопов. Ночной сторож выспался, сварил картошку, полил ее яйцом, добавил масла, вчерашней каши, посыпал сверху для красоты укропом и принес в котелке эту сборную солянку для восстановления сил артели.

Ели молча, не глядя друг на друга и без жадности, не придавая значения еде, словно сила человека исходит из одного сознания.

Инженер совершил свой ежедневный обход разных обязательных учреждений и явился на . Он постоял в стороне, пока люди доели все из котелка, и сказал:

– В понедельник будет еще сорок человек. А сегодня суббота: вам пора заканчивать.

– Как это заканчивать? – спросил Чирков. – Мы еще куб или полтора выкинем, рано заканчивать.

– А надо заканчивать, – возразил прораб. – Вы уже работаете больше шести часов, есть закон.

– Этот закон для одних уставших элементов, – возразил Чирков, – а у меня еще немного сил осталось до сна. Кто как думает? – спросил он у всех.

– До вечера далеко, – сообщил Семенов, – чего жизни зря пропадать, лучше сделаем дело. Мы ведь не животные, мы можем жить ради энтузиазма.

– Может, природа нам что-нибудь покажет внизу, – сказал Денис.

– И то! – произнес неизвестно кто из рабочих.

Инженер опустил голову. Он боялся пустого домашнего времени, не знал, как ему жить одному.

– Тогда и я пойду порисую немного и сваи пересчитаю еще раз.

— Ладно, чертите там свои планы, — согласился Куликов. — Все равно уже вырыт, вокруг тоска зеленая. Закончим это дело, тогда и заживем по-человечески, отдохнем.

Начальник участка медленно отошел. Вспомнилось детство, как перед праздниками уборщица мыла полы в подъезде, мать наводила порядок в квартире, а за окном лил тоскливый дождь, и он, маленький, не знал, куда себя деть, и становилось грустно и одиноко. Сейчас тоже погода ни к черту, над городом нависли серые тучи, и во всей стране будто генеральную уборку затеяли в преддверии светлого будущего. Радоваться пока рано, да и незачем. Лучше сесть, подумать и набросать эскизы этого самого дома будущего.

Сытый жизнью, Антонов почувствовал прилив энергии, и его и без того немаленький ум, казалось, увеличился вдвое.

— Всем, как говорится, рулят, а жрать любят, — заявил Антонов. — Хозяин бы себе давно уже дом отгрохал, а вы тут помрете на этой стройке века.

— Антонов, ты хамло! — отрезал Сафронов. — На кой тебе этот дом, если ты только о себе и думаешь? Радуешься, что пузо набил?

— А почему бы и не порадоваться? — огрызнулся Антонов. — Кто меня хоть раз пожалел? Терпи, мол, пока олигархи не сдохнут. Теперь вроде как все, справедливость восторжествовала, а я опять один в своей однушке, и тоска меня грызет!

У Игнатова защемило сердце от жалости к Антонову.

— Тоска — это не страшно, товарищ Антонов, — сказал он. — Это значит, что мы, простой народ, весь мир чувствуем. А счастье... оно еще где-то там, впереди. От счастья, может, еще хуже будет!

Игнатов и остальные снова взялись за работу. Солнце еще высоко стояло, и птицы жалобно щебетали в воздухе, не радуясь, а ища корм. Ласточки низко летали над копающими землю людьми, их крылья устало шуршали, и под пухом и перьями чувствовалась усталость. Они летали с самого утра, не зная отдыха, чтобы накормить птенцов. Игнатов поднял мертвую птицу, упавшую с неба. Она была вся мокрая от пота. Когда Игнатов ощипал ее, чтобы рассмотреть, в руках осталась жалкая, измученная жизнью тушка. Игнатов не жалел себя, разбивая твердую землю. Здесь будет дом, в котором люди будут прятаться от невзгод и кормить птиц, живущих на улице.

Куликов, не замечая ни птиц, ни неба, не думая ни о чем, тяжело бил ломом по земле, и его тело истощалось в глинистой яме, но он не чувствовал усталости, зная, что ночью во сне его силы восстановятся.

Измученный Антонов сел на землю и начал рубить топором торчащий из земли известняк. Он работал, не помня ни времени, ни места, вкладывая остатки своей энергии в камень, который он рассекал. Камень нагревался, а Антонов постепенно остывал. Он мог бы так и умереть незаметно, и этот камень стал бы его бедным наследством для будущих поколений. Штаны Антонова задрались, обнажив худые ноги, обтянутые кожей, и острые кости голеней проступали сквозь нее, как зазубренные ножи. Игнатов почувствовал от этих беззащитных костей тоскливую тревогу, боясь, что они прорвут тонкую кожу и вылезут наружу. Он ощупал свои ноги в тех же местах и сказал всем:

— Хватит копать на сегодня! А то переработаете, помрете, и кто тогда станет людьми? — крикнул кто-то.

Игнат не ответил. Вечерело: вдали поднималась синяя мгла, предвещая сон и прохладу, и над землей нависала тоскливая, безжизненная высь. Тихон все так же долбил камень, не отрывая взгляда, и его уставшее сердце, наверное, билось еле слышно.

* * *

Надзиратель за строительством всеобщего дома вышел из своего вагончика-офиса в ночной темноте. был пуст, бригада рабочих спала в бараке, тесно прижавшись друг к другу, и лишь тусклый свет ночника пробивался сквозь щели, освещая пространство на случай беды или для того, кто вдруг захочет пить. Инженер Захаров подошел к бараку и заглянул внутрь сквозь дыру от сучка; у стены спал Артем, его распухшая от напряжения рука лежала на животе, и все его тело гудело в глубоком сне; босой Тихон спал с открытым ртом, его горло клокотало, словно воздух проходил сквозь густую темную кровь, а из полуоткрытых бледных глаз текли редкие слезы от кошмара или неведомой печали.

Захаров оторвал взгляд от щели и задумался. Вдали светились огни ночной стройки завода, но Захаров знал, что там нет ничего, кроме мертвых стройматериалов и уставших, бездумных людей. Он придумал этот всеобщий дом вместо старого города, где до сих пор люди живут, отгородившись дворами; через год весь местный пролетариат выедет из этого мещанского города и заселит монументальный новый дом. А через десять или двадцать лет другой инженер построит в центре мира башню, куда войдут на вечное, счастливое поселение трудящиеся всей планеты. Захаров мог бы уже сейчас представить, какое произведение статической механики, с точки зрения искусства и целесообразности, следует поместить в центре мира, но не мог предвидеть устройство души обитателей общего дома посреди этой равнины, и тем более вообразить жителей будущей башни посреди всемирной земли. Каким тогда будет тело у молодежи и от какой волнующей силы начнет биться сердце и думать ум?

Захаров хотел это знать уже сейчас, чтобы не зря строились стены его зодчества; дом должен быть населен людьми, а люди наполнены той избыточной теплотой жизни, которую однажды назвали душой. Он боялся возводить пустые здания — те, в которых люди живут лишь из-за непогоды.

Захаров замерз от ночной сырости и спустился в , где царила тишина. Некоторое время он посидел в глубине; под ним был камень, сбоку возвышался срез грунта, и было видно, как на слое глины лежит почва. Всегда ли из основания образуется надстройка? Каждое ли производство жизненного материала дает дополнительным продуктом душу в человеке? А если производство улучшить до точной экономии — будут ли происходить из него побочные, неожиданные продукты?

Инженер Градов еще с юности ощутил предел своего разумения, словно глухая стена выросла перед его мыслящим сознанием. С тех пор его терзало это ощущение границы, и он утешался лишь тем, что самое сокровенное устройство материи, из которой создан мир и человек, ему доступно – вся необходимая наука осталась до этой стены, а за ней лишь скука и пустота. Но любопытство не давало покоя: а вдруг кто-то уже перешагнул эту черту? Градов снова подошел к стене времянки, где жили рабочие, и, пригнувшись, посмотрел на спящего соседа, пытаясь уловить в нем что-то новое, неведомое. Но в полумраке почти ничего не было видно, керосиновая лампа догорала, и слышалось лишь ровное, тяжелое дыхание. Градов вышел из барака и отправился бриться в круглосуточную парикмахерскую; в минуты тоски ему необходимо было прикосновение чужих рук.

Уже после полуночи Градов вернулся в свою съемную квартиру – небольшой домик в заброшенном фруктовом саду, распахнул окно в темноту и присел на стул. Легкий ветерок иногда шевелил листву, но вскоре все стихало. Где-то за садом кто-то шел и напевал; наверное, бухгалтер возвращался с курсов повышения квалификации, или просто кому-то не спалось.

Вдали, одиноко и безнадежно, мерцала тусклая звезда, и ближе она уже не станет. Градов смотрел на нее сквозь грязный воздух, время тянулось, и его терзали сомнения:

– Может, мне просто исчезнуть?

Градов не видел никого, кому он был бы настолько нужен, чтобы стоило цепляться за жизнь до самой смерти. Вместо надежды оставалось лишь терпение, и где-то за чередой бессонных ночей, за увядшими и вновь расцветшими садами, за встреченными и забытыми людьми ждет его свой час, когда придется лечь в больничную койку, отвернуться к стене и умереть, так и не сумев выплакаться. В мире останется только его сестра, но она родит ребенка, и любовь к нему заглушит печаль по умершему брату.

– Лучше я уйду, – подумал Градов. – Мной пользуются, но никто не рад. Завтра напишу последнее письмо сестре, надо купить конверт утром.

И, решив покончить с собой, он лег в кровать и заснул с облегчением от равнодушия к жизни. Не успев насладиться этим чувством, он проснулся в три часа ночи, включил свет и сидел в тишине, окруженный яблонями, до самого рассвета, а потом открыл окно, чтобы услышать пение птиц и шаги прохожих.