Юай Чоксахват – Глиняный круг (страница 3)

— Что ты такой невеселый? — спросили его.

— Да так, — ответил Егоров. — Теперь и я хочу работать над материей жизни.

В период сомнений в правильности жизни он редко ел спокойно, всегда ощущая свою измученную душу.

Но теперь он поел безразлично. Самый активный из рабочих, товарищ Захаров, сообщил ему после еды, что, пожалуй, и Егоров теперь сгодится для работы, потому что люди сейчас стали на вес золота, наравне с материалами. Вот уже который день ходит представитель профсоюза по окрестностям города и заброшенным местам, чтобы найти бездомных бедняков и сделать из них постоянных тружеников, но редко кого приводит – все заняты своими делами.

Егоров наелся и встал среди сидящих.

– Чего это ты встал? – поинтересовался у него Сафронов.

– Сидя, мысли еще хуже в голову лезут. Лучше уж постою, разомнусь.

– Ну, стой. Интеллигент, видать? Вам бы только сидеть да думать, без дела.

– Пока в отключке был, руками работал, а как очнулся – смысл жизни потерял, ослаб духом.

Вдруг к бараку донеслась музыка, полная каких-то особых, жизнеутверждающих звуков. В ней не было ни грамма мысли, зато ощущалось ликующее предчувствие, от которого у Ерофеева все тело начинало дрожать от радости. Эти тревожные звуки внезапной музыки пробуждали совесть, напоминали о ценности времени, призывали пройти путь надежды до конца, чтобы найти там источник этого волнующего пения и не умереть в тоске от бессмысленности существования.

Музыка стихла, и жизнь снова навалилась всей своей тяжестью.

Представитель профсоюза, уже знакомый Ерофееву, вошел в помещение и предложил бригаде пройтись по окраине города, чтобы осознать важность работы, которая начнется на пустыре после шествия.

Бригада рабочих вышла на улицу и смущенно остановилась напротив музыкантов. Сафронов нарочито покашливал, смущаясь чести, оказанной ему в виде музыки. Землекоп Чиклин смотрел с удивлением и ожиданием – он не чувствовал себя достойным, но хотел бы еще раз услышать торжественный марш и молча порадоваться. Остальные робко опустили свои натруженные руки.

Представитель профсоюза в заботах и делах забывал о себе, и так ему было легче. В суете сплочения масс и организации досуга для рабочих он не вспоминал об удовлетворении личных потребностей, худел и крепко спал по ночам. Если бы он хоть немного умерил свой пыл, вспомнил о недостатке домашнего уюта, или просто пожалел свое постаревшее тело, он бы почувствовал стыд за то, что живет за счет двух процентов от чужого труда. Но он не мог остановиться и задуматься.

С присущей ему энергией, продиктованной преданностью трудящимся, представитель профсоюза шагнул вперед, чтобы показать квалифицированным рабочим город, застроенный частными домами. Ведь именно им предстояло начать строительство того самого здания, куда переселится весь местный пролетариат. Этот общий дом возвысится над городом, а маленькие частные домики опустеют, зарастут травой, и там постепенно умрут забытые люди ушедшей эпохи.

К бараку подошли несколько каменщиков с новых строек, представитель профсоюза замер в предвкушении триумфального шествия строителей по городу. Музыканты поднесли инструменты к губам, но бригада рабочих стояла в нерешительности. Сафронов заметил на лицах музыкантов фальшивое усердие и обиделся за унижаемую музыку.

– Это еще что за цирк? Куда это мы пойдем? Чего мы там не видели?

Лицо представителя профсоюза вытянулось, и он почувствовал укол в душе – он всегда чувствовал это, когда его обижали.

— Товарищ Зайцев! Окружное профбюро хотело продемонстрировать вашей передовой бригаде всю нищету прежней жизни, эти убогие лачуги и беспросветную нужду, а также старое кладбище, где хоронили рабочих, умерших до революции в беспросветной бедности, — тогда бы вы поняли, какой это гиблый город стоит посреди нашей страны, и сразу бы осознали, зачем нам нужен общий дом для всех трудящихся, который вы начнете строить немедленно…

— Не надо тут подхалимства! — резко ответил Зайцев. — Мы что, бараны, и не видели этих халуп, где всякие дельцы жируют? Отвезите свой оркестр в детский дом, а мы с домом сами разберемся, по своей совести.

— Значит, я подхалим? — с испугом спросил профсоюзный представитель, начиная что-то подозревать. — У нас в профбюро есть один горлопан, а я, значит, подхалим?

И, почувствовав боль в сердце, уполномоченный молча поплелся в здание профсоюза, а оркестр за ним.

На вытоптанном пустыре стоял запах увядшей травы и сырой земли, отчего особенно остро ощущалась всеобщая тоска и бессмысленность. Костеву выдали лопату, и он сжал ее руками, словно хотел выкопать истину из земной пыли; отверженный Костев был готов даже не иметь смысла жизни, но хотел хотя бы увидеть его в теле другого человека, ближнего, — и ради близости к этому человеку он готов был отдать на работу все свое слабое тело, измученное мыслями и бессмысленностью.

Посреди пустыря стоял инженер — не старый, но поседевший от расчетов человек. Весь мир представлялся ему мертвым телом — он судил о нем по тем частям, которые уже превратил в конструкции. Мир всегда поддавался его внимательному и аналитическому уму, ограниченному лишь сопротивлением материи; материал всегда уступал точности и терпению, значит, он был мертв и пуст. Но человек был жив и достоин среди этой унылой материи, поэтому инженер вежливо улыбался рабочим. Костев заметил, что щеки у инженера розовые, но не от сытости, а от учащенного сердцебиения, и Костеву понравилось, что у этого человека так бьется сердце.

Инженер сообщил Чугунову, что уже произвел разбивку участка и разметил , и указал на вбитые колышки: теперь можно начинать. Чугунов слушал инженера и перепроверял его разметку своим опытом и чутьем — во время земляных работ он был старшим в бригаде, работа с грунтом была его лучшим делом; когда же начнется кладка фундамента, Чугунов будет подчиняться Зайцеву.

— Мало людей, — сказал Чугунов инженеру, — это каторга, а не работа — время всю пользу сожрет.

— Биржа труда обещала прислать пятьдесят человек, хотя я просил сто, — ответил инженер. — Но отвечать за все работы будем только вы и я: вы — ведущая бригада.

— Вести мы не будем. А будем равняться на всех. Лишь бы люди пришли.

Игорь, молча, вонзил лопату в плотную глину, лицо выражало лишь усталую сосредоточенность. Кирилл тоже принялся копать, вкладывая всю силу в каждый удар. Он старался верить, что будущее поколение сможет найти покой в этом новом доме, смотреть из окон на обновленный мир. Тысячи травинок, корешков и мелких убежищ насекомых он уничтожал, работая в узкой траншее. Но Игорь уже перешел к лому, разбивая нижние слои затвердевшей почвы. Разрушая старую землю, Игорь не пытался понять ее.

Осознавая малочисленность бригады, Игорь спешил разбить вековую почву, направляя всю энергию тела в удары по мертвой земле. Сердце билось ровно, спина обливалась потом, под кожей не было жира – старые вены и органы были близко к поверхности. Когда-то он был молод, и девушки любили его за мощное тело, которое он не берег. Многие нуждались в нем как в защите и тепле. Но он хотел защитить слишком многих, чтобы самому что-то почувствовать. Тогда женщины и друзья покидали его из ревности. Игорь, тоскуя по ночам, выходил на площадь и переворачивал торговые палатки, за что сидел в тюрьме и пел песни летними вечерами.

К полудню Кирилл копал все меньше и медленнее, раздражаясь от работы. От бригады он отстал, только один худой рабочий трудился медленнее. Этот отстающий был угрюм, слаб, пот стекал по его лицу, обросшему редкими волосами. Поднимая землю на край а, он кашлял и сплевывал мокроту, а потом закрывал глаза, словно хотел уснуть.

– Ершов! – крикнул ему Соколов. – Опять плохо?

– Опять, – ответил Ершов тихим голосом.

– Жируешь, – сказал Соколов. – Будем тебя класть спать на стол под лампу, чтобы тебе было стыдно.

Ершов посмотрел на Соколова красными глазами и промолчал.

– За что он тебя? – спросил Кирилл.

Ершов вынул соринку из носа и посмотрел в сторону, словно тосковал о свободе, но ни о чем не думал.

– Они говорят, – ответил он, – что у меня нет женщины, что я ночью под одеялом сам себя люблю, а днем от пустоты тела не гожусь. Они ведь все знают!

Денис снова копал ту же суглинистую почву, понимая, что глины и земли вокруг еще немерено – нужна целая вечность, чтобы трудом и забвением одолеть этот мир, скрывающий в своей тьме суть бытия. А может, проще придумать смысл жизни в голове? Вдруг случайно догадаешься или ощутишь его тоскливым чувством.

– Семенов, – сказал Денис, теряя терпение, – лучше я буду думать без работы. Все равно весь мир до дна не перекопаешь.

– Не придумаешь, – не отрываясь, ответил Семенов, – у тебя не будет памяти материи, и ты станешь как Козлов, сам себя думать, как зверь.

– Чего ноешь, сиротинушка! – отозвался Чирков спереди. – Смотри на людей и живи, пока живется.

Денис посмотрел на людей и решил как-нибудь жить, раз они терпят и живут. Он вместе с ними родился и умрет в свое время вместе с ними.

– Козлов, ложись лицом вниз, передохни! – сказал Чирков. – Кашляет, вздыхает, молчит, горюет! Так могилы роют, а не дома.

Но Козлов не любил чужую жалость. Он сам украдкой погладил свою больную грудь под курткой и продолжил копать плотный грунт. Он все еще верил в наступление жизни после постройки этих домов и боялся, что его туда не примут, если он предстанет жалким нетрудовым элементом. Только одно чувство волновало Козлова по утрам – его сердце билось с трудом, но он надеялся жить в будущем хотя бы маленьким кусочком сердца. Однако из-за слабости груди ему приходилось во время работы гладить себя поверх костей и шептать, уговаривая потерпеть.