Юай Чоксахват – Глиняный круг (страница 5)

После общего подъема в барак к землекопам пришел незнакомый человек. Из всех рабочих его знал только Кузнецов благодаря своим прошлым конфликтам. Это был товарищ Зимин, председатель окружного профсоюза. У него было уже немолодое лицо и сутулая спина – не столько от возраста, сколько от груза ответственности; поэтому он говорил отечески и почти все знал или предвидел.

«Ничего, – обычно говорил он в трудные моменты, – исторически счастье все равно неизбежно наступит». И понуро опускал голову, в которой, казалось, уже не осталось места для мыслей.

Около начатого а Игорь остановился, глядя на землю с выражением, как будто это был сложный производственный процесс.

– Темпы у вас черепашьи, – обратился он к рабочим. – Что вы, силы бережете? Социализм и без вас обойдется, а вы без него просто так проживете и помрете.

– Мы, Игорь Петрович, как говорится, стараемся, – ответил Андрей.

– Где же вы стараетесь?! Только одну яму выкопали!

Смущенные упреком Игоря, рабочие молчали. Они понимали: он прав – нужно быстрее копать и строить, иначе умрешь и не успеешь. Пусть сейчас жизнь утекает, как дыхание, но, построив дом, можно организовать ее на будущее, для неподвижного счастья и для детей.

Игорь посмотрел вдаль – на равнины и овраги. Где-то там рождаются ветры, собираются холодные тучи, плодится всякая мошкара и болезни, зреют коварные планы у недоброжелателей и дремлет провинциальная отсталость, а рабочий класс живет один, в этой тоскливой пустоте, и должен за всех все придумать и сделать своими руками основу долгой жизни. И стало Игорю жаль свои профсоюзы, и он почувствовал в себе тягу к трудящимся.

– Я вам, товарищи, постараюсь выбить какие-нибудь льготы по профсоюзной линии, – пообещал Игорь.

– А где ты эти льготы возьмешь? – спросил Сергей. – Мы их сначала должны заработать и тебе отдать, а ты нам.

Игорь посмотрел на Сергея своими печальными, все предвидящими глазами и пошел в город, на работу. Следом за ним пошел Андрей и, немного отстав, сказал:

– Игорь Петрович, у нас тут Олег устроился, а у него направления из центра занятости нет. Вы его, как говорится, должны обратно отправить.

– Не вижу тут никакого противоречия – сейчас рабочих рук не хватает, – заключил Игорь и оставил Андрея в недоумении. А Андрей тут же начал терять пролетарскую веру и захотел пойти в город, чтобы писать там жалобы и создавать разные конфликты ради организационных успехов.

До полудня время шло спокойно: никто из начальства или технадзора на не приходил, и земля углублялась под лопатами, подчиняясь только силе и терпению землекопов. Олег иногда наклонялся, поднимал камешек или комок слежавшейся земли и клал его в карман. Его радовало и волновало почти вечное пребывание камешка в глине, в темноте: значит, ему есть смысл там находиться, тем более должен жить человек.

После полудня Андрею стало трудно дышать – он пытался вздыхать глубоко и серьезно, но воздух не проникал, как раньше, до живота, а оставался на поверхности. Андрей сел на край ямы и коснулся руками своего осунувшегося лица.

– Что, расклеился? – спросил его Сергей. – Тебе для здоровья надо бы в спортзал записаться, а ты все конфликты любишь: мыслишь устарело.

Громов, не давая себе передышки, крушил кувалдой бетонную плиту, не задумываясь ни о чем, не давая волю чувствам. Он не представлял, зачем ему жить иначе – иначе либо вором станешь, либо усомнишься в правильности пути.

– Егоров опять сдал! – сказал Громову Сорокин. – Не выдержит он нашего светлого будущего: чего-то ему не хватает!

Тут Громов сразу задумался, потому что его жизни больше некуда было деваться, раз работа в земле закончилась. Он прислонился мокрой спиной к откосу а, посмотрел вдаль и попытался что-то вспомнить – больше он ни о чем не мог думать. Рядом с ом, в небольшом овраге, росла редкая трава и лежал серый песок. Нещадное солнце щедро тратило свое тепло на каждую мелочь этой унылой местности, и оно же, благодаря дождям, когда-то вырыло этот овраг, но в нем еще не было никакой пользы для общего дела. Чтобы проверить свои мысли, Громов пошел в овраг и измерил его привычными шагами, ровно дыша для счета. Овраг идеально подходил для нужд а, нужно было только выровнять склоны и углубить его до водоупорного слоя.

– Пусть Егоров пока отлежится, – сказал Громов, вернувшись. – Мы пока копать не будем, а перенесем сюда бытовку в овраг и оттуда ее поднимем: Егоров успеет поправиться.

Услышав Громова, многие перестали копать и сели передохнуть. Но Егоров уже немного оправился от усталости и хотел пойти к Зайцеву и сказать, что копать больше не будут и нужно принимать какие-то меры. Предвкушая пользу, которую он принесет, Егоров заранее радовался и чувствовал себя лучше. Однако Сорокин остановил его, как только он тронулся с места.

– Ты чего, Егоров, решил в интеллигенты податься? Вон они сами к нам спускаются.

Зайцев стоял у а, перед ним были незнакомые люди. Он отправил сообщение сестре и теперь хотел усердно работать, заниматься текущими делами и строить что угодно, лишь бы не тревожить свое сознание, в котором он установил особое равнодушие, сродни смерти и чувству одиночества по отношению к окружающим. С особой нежностью он относился к тем, кого раньше недолюбливал – теперь он видел в них чуть ли не главный смысл своей жизни и пристально вглядывался в чужие и знакомые глупые лица, волнуясь и не понимая.

Незнакомые люди оказались новыми работниками, которых прислал Белов для ускорения темпов. Но рабочими они не были: Громов сразу, не приглядываясь, понял, что это переученные офисные сотрудники, какие-то степные отшельники и люди, привыкшие тихо идти за лошадью; в них не было никакого рабочего таланта, они скорее были способны лежать на спине или как-то иначе бездельничать.

Зайцев поручил Громову расставить новых работников по у и обучить их, потому что нужно уметь жить и работать с теми людьми, которые есть.

– Это для нас ерунда, – заявил Сорокин. – Мы их отсталость быстро в активность превратим.

— Верно, верно, — проговорил Прушин, проникшись доверием, и двинулся за Щукиным к балке.

Щукин объяснил, что балка – это почти готовый , и с её помощью можно сохранить слабых работников для будущего. Прушин согласился, ведь он все равно покинет этот мир раньше, чем завершится стройка.

— А меня терзает научное сомнение, — произнес Сафронов, сморщив свое учтиво-сознательное лицо. Все невольно обратили на него внимание. Сафронов окинул взглядом присутствующих с улыбкой всезнающего ума. — Откуда у товарища Щукина такое глобальное видение? — медленно проговорил Сафронов. — Или его в детстве особо поцеловали, что он балку предпочитает мнению ученого? Почему ты, товарищ Щукин, так много думаешь, а я с товарищем Прушиным слоняюсь, как школьник между уроками, и не вижу перспектив!

Щукин был слишком мрачен для хитрости и ответил прямо:

— Жить негде, вот и думаешь головой.

Прушин посмотрел на Щукина, как на неприкаянного страдальца, затем попросил провести разведочное бурение в балке и удалился в свой кабинет. Там он погрузился в кропотливую работу над вымышленными деталями общегородского проекта, чтобы ощутить предметы и забыть о людях в своих воспоминаниях. Спустя пару часов Ерофеев принес ему образцы грунта из разведочных скважин. «Наверное, он знает смысл природной жизни», — тихо подумал Ерофеев о Прушине и, снедаемый своей неизбывной тоской, спросил:

— А вы не знаете, почему так устроен мир?

Прушин задержал взгляд на Ерофееве: неужели они все станут интеллигенцией, неужели капитализм породил нас недоучками, — боже мой, какое у него уже сейчас тоскливое лицо!

— Не знаю, — ответил Прушин.

— А вам бы следовало это узнать, раз вас так старались учить.

— Нас учили каждого какой-то мертвой части: я знаю глину, предел прочности и механику покоя, но плохо разбираюсь в технике и не понимаю, почему бьется сердце у животного. Целостную картину или внутреннее устройство — нам не объяснили.

— Зря, — заключил Ерофеев. — Как же вы так долго жили? Глина хороша для кирпича, а для вас ее мало!

Прушин взял в руку образец грунта из балки и сосредоточился на нем — он хотел остаться наедине с этим темным комком земли. Ерофеев отступил к двери и исчез за ней, бормоча про себя свою печаль.

Инженер Тихомиров, изучив пробы грунта, долго, словно по заданной программе, продолжал вычисления. Разум, освобожденный от всяких надежд и стремлений, машинально выдавал результаты. Раньше, когда жизнь казалась наполненной смыслом и даже счастьем, Тихомиров подошел бы к оценке прочности почвы менее скрупулезно. Теперь же он находил утешение в бесконечной заботе о деталях, в погружении в мир механизмов и расчетов, заменяющих ему утраченные дружбу и человеческую привязанность. Техническое обеспечение надежности будущего строения дарило Тихомирову холодное спокойствие, граничащее с удовольствием. Чертежи и схемы вызывали в нем интерес, более стойкий и глубокий, чем товарищеское общение с коллегами. Безмолвное вещество, не нуждающееся ни в движении, ни в жизни, ни в смерти, заменяло Тихомирову что-то давно забытое и необходимое, словно образ потерянной возлюбленной.

Закончив свои вычисления, Тихомиров обеспечил абсолютную прочность будущего муниципального жилого комплекса и почувствовал облегчение от надежности материала, призванного защитить людей, до сих пор вынужденных ютиться где попало. Внутри него стало легко и тихо, словно он проживал не унылую, предсмертную жизнь, а ту самую, о которой когда-то шептала ему мать, но которую он потерял даже в воспоминаниях.