Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 8)

– А, первый русский фигурист! Давно ли? Лёд отличный, надевай коньки.

– У меня и коньков нет, – ответил Левин, удивляясь этой смелости и непринуждённости в её присутствии, и ни на секунду не теряя её из виду, хотя и не смотрел на неё. Он чувствовал, как солнце приближается к нему. Она была у бортика и, неуверенно ставя ноги в высоких ботинках, видимо робея, катилась к нему. Мальчик в спортивном костюме, отчаянно махавший руками и наклонявшийся к земле, обгонял её. Она катилась не совсем уверенно; вынув руки из маленькой муфты, висевшей на шнурке, она держала их наготове и, глядя на Левина, которого она узнала, улыбалась ему и своему страху. Закончив поворот, она оттолкнулась упругой ногой и подкатилась прямо к Щербацкому; и, ухватившись за него рукой, улыбаясь, кивнула Левину. Она была прекраснее, чем он её представлял.

Когда он думал о ней, он мог живо представить её всю, особенно прелесть этой небольшой белокурой головки, с выражением детской ясности и доброты, так свободно посаженной на стройной девичьей шее. Детское выражение её лица в сочетании с тонкой красотой фигуры составляли её особенное очарование, которое он хорошо помнил; но что всегда, как неожиданность, поражало в ней, это было выражение её глаз, кротких, спокойных и правдивых, и особенно её улыбка, всегда переносившая Левина в волшебный мир, где он чувствовал себя умилённым и смягчённым, каким он помнил себя в редкие дни раннего детства.

– Давно вы здесь? – спросила она, протягивая ему руку. – Спасибо, – добавила она, когда он поднял платок, выпавший из её муфты.

– Я? Я недавно, я вчера... сегодня то есть... приехал, – ответил Левин, не сразу поняв её вопрос из-за волнения. – Я хотел к вам заехать, – сказал он и тут же, вспомнив, с каким намерением он искал её, смутился и покраснел. – Я не знал, что вы катаетесь на коньках, и так хорошо.

Она внимательно посмотрела на него, словно пытаясь понять причину его смущения.

Она внимательно посмотрела на него, словно пытаясь понять, что его смущает.

— Ваша похвала дорогого стоит. Говорят, вы раньше классно катались, — сказала она, стряхивая маленькой рукой в черной перчатке снежинки с муфты.

— Да, когда-то я этим увлекался, хотел достичь совершенства.

— Вы, кажется, все делаете с увлечением, — улыбнулась она. — Мне так хочется посмотреть, как вы катаетесь. Давайте, надевайте коньки и покатаемся вместе.

"Вместе? Неужели это возможно?" – подумал Лёвин, глядя на неё.

— Сейчас надену, — сказал он.

И пошёл надевать коньки.

— Давно вас не было, — говорил парень, помогая закрепить ботинок. — После вас таких мастеров не видно. Нормально будет? — спросил он, затягивая ремешок.

— Хорошо, хорошо, побыстрее, пожалуйста, — ответил Лёвин, с трудом сдерживая улыбку счастья. "Да, — думал он, — вот это жизнь, вот оно, счастье! "Вместе", сказала она, "давайте кататься вместе". Сказать ей сейчас? Но я и боюсь сказать, потому что сейчас я счастлив, счастлив хотя бы надеждой... А что потом?... Но надо! Надо, надо! Прочь слабость!"

Лёвин встал на ноги, снял куртку и, разбежавшись по шершавому льду у раздевалки, выбежал на гладкий лёд и покатился легко, словно одной лишь силой мысли ускоряя, замедляя и направляя движение. Он приблизился к ней с робостью, но её улыбка снова успокоила его.

Она подала ему руку, и они пошли рядом, ускоряя шаг, и чем быстрее они ехали, тем крепче она сжимала его руку.

— С вами я бы быстрее научилась, почему-то я в вас уверена, — сказала она.

— И я уверен в себе, когда вы на меня опираетесь, — сказал он, но тут же испугался своих слов и покраснел. И действительно, как только он это произнёс, её лицо вдруг утратило всю свою приветливость, словно солнце скрылось за тучами, и Лёвин узнал знакомое выражение, означавшее напряжённую работу мысли: на гладком лбу появилась морщинка.

— У вас что-то случилось? Впрочем, я не имею права спрашивать, — быстро проговорил он.

— Почему же?... Нет, ничего не случилось, — ответила она холодно и тут же добавила: — Вы не видели мадам Линон?

— Ещё нет.

— Сходите к ней, она вас так любит.

"Что это? Я её расстроил. Господи, помоги мне!" – подумал Лёвин и пошёл к старой француженке с седыми буклями, сидевшей на скамейке. Улыбаясь и показывая свои вставные зубы, она встретила его как старого друга.

— Да, вот растём, — сказала она, кивая на Кити, — и стареем. Tiny bear уже выросла! — продолжала француженка, смеясь, и напомнила ему его шутку о трёх девушках, которых он называл тремя медведями из английской сказки. — Помните, вы так говорили?

Он совершенно этого не помнил, но она уже лет десять смеялась над этой шуткой и любила её.

— Ну, идите, идите кататься. А хорошо стала кататься наша Кити, правда?

Когда Лёвин снова подбежал к Кити, её лицо уже не было строгим, глаза смотрели так же правдиво и ласково, но Лёвину показалось, что в её ласковости был какой-то особенный, нарочито спокойный тон. И ему стало грустно. Поговорив о её старой гувернантке, о её странностях, она спросила его о его жизни.

— Неужели вам не скучно зимой в деревне? — спросила она.

— Нет, не скучно, я очень занят, — сказал он, чувствуя, что она подчиняет его своему спокойному тону, из которого он не сможет вырваться, как это было в начале зимы.

— Вы надолго приехали? — спросила Кити.

– Вы надолго к нам? – спросила его Катя.

– Не знаю, – ответил он, не особо задумываясь. В голове мелькнула мысль: если поддаться этому ее спокойному, дружескому тону, то уедет ни с чем. И он решил взбунтоваться.

– Как это – не знаете?

– Так. От тебя зависит, – выпалил он и тут же пожалел о сказанном.

То ли она не расслышала, то ли сделала вид, но Катя словно споткнулась, пару раз стукнув ногой, и поспешила прочь. Подъехала к Марии Филипповне, что-то ей сказала и направилась к пункту проката коньков.

«Боже мой, что я наделал! Господи, помоги, подскажи, что делать», – мысленно молился Лёвин, чувствуя потребность в движении. Он разбежался и стал выписывать круги на льду.

В этот момент один из парней, лучший из местных фигуристов, с вейпом в зубах, выкатился из кофейни и, разогнавшись, съехал на коньках по ступенькам, грохоча и подпрыгивая. Влетел на лед и, не меняя позы, покатил дальше.

– О, новая фишка! – воскликнул Лёвин и тут же побежал наверх, чтобы повторить трюк.

– Не убейся, с непривычки! – крикнул ему Николай Щербацкий.

Лёвин встал на ступеньки, разбежался и прыгнул вниз, балансируя руками. На последней ступеньке чуть не упал, но, коснувшись льда рукой, сделал резкое движение, выровнялся и, смеясь, покатился дальше.

«Славный, милый», – подумала Катя, выходя из пункта проката с Марией Филипповной и глядя на него с улыбкой, как на любимого брата. «Неужели я виновата? Сделала что-то не так? Говорят – кокетство. Я знаю, что не люблю его, но мне приятно с ним, он такой хороший. Зачем он это сказал?...»

Увидев уходящую Катю и ее мать, встречавшую ее на ступеньках, Лёвин, раскрасневшийся от быстрого движения, остановился и задумался. Снял коньки и догнал их у выхода из парка.

– Очень рада вас видеть, – сказала княгиня. – Четверги у нас по-прежнему.

– Значит, сегодня?

– Будем очень рады, – сухо ответила княгиня.

Сухость эта огорчила Катю, и она не удержалась от желания сгладить холодность матери. Повернула голову и с улыбкой сказала:

– До свидания.

В этот момент Степан Аркадьевич, в модной кепке, с сияющим лицом, входил в парк. Но, подойдя к теще, он с грустным, виноватым видом отвечал на ее вопросы о здоровье Даши. Тихо и уныло поговорив с тещей, он выпрямился и взял Лёвина под руку.

– Ну что, поедем? – спросил он. – Я все о тебе думал, очень рад, что ты приехал, – сказал он, многозначительно глядя ему в глаза.

– Поедем, поедем, – ответил счастливый Лёвин, все еще слыша в ушах ее голос: «До свидания», и видя ее улыбку.

– В "Бристоль" или в "Метрополь"?

– Мне все равно.

– Ну, в "Бристоль", – сказал Степан Аркадьевич, выбрав "Бристоль", потому что там у него было больше долгов, чем в "Метрополе". Он считал неправильным избегать этот отель. – У тебя есть такси? Отлично, а то я свою машину отпустил.

Всю дорогу приятели молчали. Лёвин думал о том, что означала эта перемена в выражении лица Кати. То убеждал себя, что есть надежда, то приходил в отчаяние, видя, что его надежда безумна. Но чувствовал себя другим человеком, не тем, кем был до ее улыбки и слов: "До свидания".

Всю дорогу друзья ехали молча. Лёвин размышлял о том, что значило это мимолетное изменение в выражении лица Кити. То убеждал себя, что надежда есть, то впадал в отчаяние, ясно видя, что его надежды безумны. И всё же он чувствовал себя совсем другим человеком, не таким, каким был до её улыбки и слов: "До свидания".

Степан Аркадьевич тем временем составлял в уме меню обеда.

– Ты ведь любишь камбалу? – спросил он Лёвина, подъезжая к месту.

– Что? – переспросил Лёвин. – Камбалу? Да, я очень люблю камбалу.

X.

Когда Лёвин вошёл с Облонским в ресторан, он сразу заметил какое-то особое выражение на лице и во всей фигуре Степана Аркадьевича – сдержанное сияние. Облонский снял куртку и, лихо заломив шапку, прошествовал в зал, отдавая распоряжения услужливым официантам в форме. Кланяясь направо и налево знакомым, которые, казалось, всегда и везде его радостно встречали, он подошёл к бару, выпил рюмку водки с бутербродом с рыбой и что-то сказал крашеной блондинке в ленточках и кружевах, сидевшей за кассой, что даже она искренне рассмеялась. Лёвин же не стал пить водку только потому, что ему была неприятна эта женщина, вся, казалось, состоящая из накладных волос и дешёвой косметики. Он поспешно отошёл от неё, как от грязного места. Вся его душа была переполнена воспоминаниями о Кити, и в глазах его светилась улыбка торжества и счастья.