Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 7)

— Я не могу допустить, — говорил Сергей Иванович с присущей ему ясностью и четкостью выражения, — я ни в коем случае не могу согласиться с тезисом, что все мои представления о внешнем мире проистекают исключительно из ощущений. Само фундаментальное понятие *бытия* получено мною не через ощущения, ибо не существует специального органа чувств для передачи этого понятия.

— Да, но ваши оппоненты, скажут вам, что ваше сознание бытия проистекает из совокупности всех ощущений, что это сознание бытия есть результат ощущений. Даже утверждают, что если нет ощущения, то нет и понятия бытия.

— Я скажу наоборот, — начал Сергей Иванович...

Но тут Лёвину снова показалось, что они, подойдя к самому главному, опять уходят в сторону, и он решился задать профессору прямой вопрос.

— Значит, если мои чувства будут уничтожены, если мое тело умрет, то никакого существования уже не может быть? — спросил он.

Профессор с досадой и как будто с умственной болью от внезапного перерыва оглянулся на странного вопрошателя, больше похожего на мобилизованного солдата, чем на философа, и перевел взгляд на Сергея Ивановича, словно спрашивая: "Что тут можно ответить?" Но Сергей Иванович, который говорил не с таким усилием и односторонностью, как профессор, и у которого в голове оставалось место для того, чтобы и отвечать профессору, и одновременно понимать ту простую и естественную точку зрения, с которой был задан вопрос, улыбнулся и сказал:

— На этот вопрос мы пока не имеем права давать окончательный ответ...

— Этот вопрос пока не в нашей компетенции...

— Не хватает данных, — подтвердил профессор, продолжая развивать свою мысль. — Нет, — говорил он, — я подчеркиваю, что если, как утверждает Припасов, ощущение основано на впечатлении, то необходимо четко разграничивать эти два понятия.

Левин перестал слушать и ждал, когда профессор уедет.

VIII.

Когда профессор ушел, Сергей Иванович обратился к брату:

— Очень рад, что ты приехал. Надолго? Как хозяйство?

Левин знал, что хозяйство мало интересует старшего брата, и тот спрашивает об этом лишь из вежливости. Поэтому он ответил только о продаже зерна и полученных деньгах.

Левин хотел рассказать брату о своем намерении жениться и попросить совета, даже твердо решил это сделать. Но, увидев брата, послушав его разговор с профессором, услышав этот невольный покровительственный тон, с которым брат расспрашивал о делах в имении (материнское наследство еще не было разделено, и Левин управлял обеими частями), Левин почувствовал, что не может начать разговор о женитьбе. Он понимал, что брат отнесется к этому не так, как ему хотелось бы.

— Ну, что у вас с местным самоуправлением, как дела? — спросил Сергей Иванович, который очень интересовался земством и придавал ему большое значение.

— Да, право, не знаю...

— Как? Ты же был членом управы?

— Нет, больше не член; я вышел, — ответил Константин Левин, — и больше не езжу на собрания.

— Жаль! — произнес Сергей Иванович, нахмурившись.

Левин в оправдание стал рассказывать, что происходило на собраниях в его районе.

— Вот всегда так! — перебил его Сергей Иванович. — Мы, русские, всегда так. Может, это и хорошая черта — видеть свои недостатки, но мы перегибаем палку, утешаемся иронией, которая всегда у нас наготове. Дай эти же права, как у наших органов местного самоуправления, другому европейскому народу — немцы или англичане давно бы построили на этом демократию, а мы только смеемся.

— Но что же делать? — виновато сказал Левин. — Это был мой последний опыт. Я от всей души пытался. Не могу. Не получается.

— Не "не получается", — сказал Сергей Иванович, — ты просто не так смотришь на вещи.

— Может быть, — уныло ответил Левин.

— А ты знаешь, брат Николай опять здесь.

Брат Николай был родным старшим братом Константина Левина и единокровным братом Сергея Ивановича, пропащий человек, растративший большую часть своего состояния, связавшийся с сомнительной компанией и поссорившийся с братьями.

— Что ты говоришь? — с ужасом воскликнул Левин. — Откуда ты знаешь?

— Прокофий видел его на улице.

— Здесь, в Москве? Где он? Ты знаешь? — Левин встал со стула, словно собираясь немедленно идти на поиски.

— Зря я тебе это сказал, — сказал Сергей Иванович, покачав головой, видя волнение младшего брата. — Я посылал узнать, где он живет, и отправил ему вексель от Трубина, который я оплатил. Вот что он мне ответил.

Сергей Иванович протянул брату записку, лежавшую под пресс-папье.

Левин прочитал написанное знакомым, странным почерком: «Прошу оставить меня в покое. Это единственное, чего я требую от моих любезных братцев. Николай Левин».

Левин прочитал это и, не поднимая головы, с запиской в руках стоял перед Сергеем Ивановичем.

В душе его боролись желание забыть о несчастном брате и осознание того, что это будет неправильно.

— Он, очевидно, хочет меня задеть, — продолжал Сергей Иванович, — но задеть меня невозможно, и я всей душой хотел бы ему помочь, но знаю, что это бесполезно.

— Он явно хочет меня задеть, — продолжал Сергей Иванович, — но ему это не удастся. Я бы искренне хотел ему помочь, но понимаю, что это невозможно.

— Да, да, — повторил Левин. — Я понимаю и ценю твое отношение, но я к нему поеду.

— Если хочешь, езжай, но я бы не советовал, — сказал Сергей Иванович. — Не то чтобы я боялся, что он нас рассорит, но ради тебя самого лучше не ездить. Ничем не поможешь. Впрочем, поступай как знаешь.

— Может, и не помогу, но я чувствую, особенно сейчас… в общем, не могу оставаться в стороне.

— Этого я не понимаю, — сказал Сергей Иванович. — Но одно я понял, — добавил он, — это урок смирения. Я стал иначе, снисходительнее смотреть на то, что называют низостью, после того, как Николай стал таким… Ты знаешь, что он натворил…

— Да, это ужасно, ужасно! — повторял Левин.

Получив от горничной Сергея Ивановича адрес брата, Левин собрался ехать к нему, но решил отложить поездку до вечера. Сначала нужно было разобраться с тем, зачем он приехал в Москву. От брата Левин поехал в офис Облонского и, узнав о Щербацких, направился туда, где, по слухам, можно было застать Кити.

IX.

В четыре часа, с бешено колотящимся сердцем, Левин вышел из такси у парка "Сокольники" и пошел по дорожке к горкам и катку, почти уверенный, что найдет ее там, так как видел машину Щербацких у входа.

Был ясный морозный день. У входа стояли ряды машин, такси, иногда попадались военные патрули. Люди, сверкая на солнце шапками и куртками, толпились у входа и на расчищенных дорожках между стилизованными под старину кафешками; заснеженные березы, казалось, были украшены к празднику.

Он шел по дорожке к катку и повторял себе: "Не волнуйся, успокойся. О чем ты? Чего ты боишься? Молчи, дурак", — обращался он к своему сердцу. Но чем больше он пытался успокоиться, тем сильнее сбивалось дыхание. Кто-то знакомый окликнул его, но Левин даже не узнал, кто это был. Он подошел к горкам, где гремели цепи поднимающихся санок и звучали веселые голоса. Пройдя еще несколько шагов, он увидел каток и сразу же узнал ее среди всех катающихся.

Он понял, что она здесь, по радости и страху, охватившим его сердце. Она стояла и разговаривала с какой-то женщиной на противоположном конце катка. В ее одежде или позе не было ничего особенного, но Левин узнал бы ее в любой толпе. Она словно освещала все вокруг. Она была улыбкой, озарявшей все вокруг. "Неужели я могу выйти на лед, подойти к ней?" — подумал он. Место, где она стояла, казалось ему недоступным святилищем, и на мгновение ему захотелось уйти: так ему стало страшно. Ему пришлось сделать над собой усилие и напомнить себе, что вокруг нее ходят самые разные люди и что он сам может прийти сюда покататься на коньках. Он спустился на лед, стараясь не смотреть на нее слишком долго, как на солнце, но он видел ее, как солнце, даже не глядя.

Он понял, что она здесь, по внезапной радости и тревоге, охватившим его. Она стояла, разговаривая с какой-то женщиной, на другом конце катка. Ничего особенного ни в её куртке, ни в позе; но для Левина узнать её в этой толпе было так же просто, как розу среди сорняков. Она словно освещала всё вокруг. "Неужели я могу выйти на лёд, подойти к ней?" – подумал он. Место, где она стояла, казалось недоступным святилищем, и на мгновение ему стало так страшно, что он чуть не ушёл. Пришлось заставить себя рассудить, что вокруг неё ходят самые разные люди, и он сам может прийти сюда покататься. Он спустился вниз, стараясь не смотреть на неё слишком долго, как на солнце, но он видел её, как солнце, даже не глядя.

На катке в этот день недели и в это время собирались люди одного круга, почти все знакомые. Были тут и виртуозы, демонстрировавшие мастерство, и новички, державшиеся за бортик с робкими движениями, и дети, и пожилые люди, катавшиеся для здоровья; все они казались Левину избранными счастливчиками, потому что были здесь, рядом с ней. Все катающиеся, казалось, совершенно равнодушно обгоняли её, догоняли, даже разговаривали с ней и совершенно независимо от неё веселились, наслаждаясь отличным льдом и погодой.

Николай Щербацкий, двоюродный брат Кити, в короткой куртке и обтягивающих штанах, сидел на скамейке, надевая коньки, и, увидев Левина, крикнул ему: