Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 9)
– Сюда, ваше сиятельство, сюда, здесь вас никто не побеспокоит, – говорил особенно услужливый пожилой официант с широкой талией и расходящимися фалдами пиджака. – Сюда, ваше сиятельство, – говорил он Лёвину, оказывая знаки почтения к Степану Аркадьевичу, ухаживая и за его гостем.
Мгновенно расстелив свежую скатерть на круглом столе под бронзовой люстрой, он пододвинул мягкие стулья и замер перед Степаном Аркадьевичем с салфеткой и меню в руках, ожидая приказаний.
– Если прикажете, ваше сиятельство, отдельный кабинет сейчас освободится: там депутат Петренко с помощницей. Устрицы свежие привезли.
– А! Устрицы…
Степан Аркадьевич задумался.
– Может, изменим план, Лёвин? – сказал он, остановив палец на меню. И лицо его выражало серьёзное раздумье. – Хороши ли устрицы? Ты посмотри.
– Французские, ваше сиятельство, местных нет.
– Французские-то французские, да свежие ли?
– Сегодня получили-с.
– Так что, не начать ли с устриц, а потом уж и весь план изменить? А?
– Мне всё равно. Мне бы щей да каши, но тут этого нет.
– Кашу "а-ля рус", прикажете? – сказал официант, как нянька над ребёнком, наклоняясь над Лёвиным.
– Да нет, серьёзно, что ты выберешь, то и хорошо. Я на коньках покатался, проголодался. И не думай, – добавил он, заметив на лице Облонского недовольное выражение, – что я не оценю твой выбор. Я с удовольствием поем что-нибудь вкусное.
– Ещё бы! Что ни говори, это одно из немногих удовольствий в жизни, – сказал Степан Аркадьевич. – Ну, так давай нам, братец ты мой, устриц две, или мало – три дюжины, суп овощной…
– "Прентаньер", – подхватил официант. Но Степан Аркадьевич, видно, не хотел доставлять ему удовольствие, называя блюда по-французски.
– С овощами, знаешь? Потом камбалу под соусом, потом… ростбиф; да смотри, чтобы хороший был. Да каплунов, что ли, ну и консервов.
– Может, с грибами лесными? А потом палтуса под соусом сливочным, потом… ростбиф, но смотри, чтобы прожарка была правильная. И перепелов, что ли, ну и закусок разных.
Официант, помня привычку Степана Аркадьича не называть блюда по меню, не стал повторять за ним, но с удовольствием перечислил весь заказ по карте: «Суп овощной, палтус под сливочным соусом, перепела с травами, фруктовый салат…» И тут же, словно на пружинах, отложив одно меню и подхватив другое, винную карту, поднес ее Степану Аркадьичу.
– Что пить будем?
– Мне что угодно, только немного, шампанского, – сказал Левин.
– Как? Сразу? А впрочем, да, пожалуй. Ты какое любишь, брют?
– Брют, – подтвердил официант.
– Ну, тогда его к устрицам подай, а там посмотрим.
– Слушаю-с. Вино какое к основным блюдам?
– Нуи-Сен-Жорж? Нет, лучше классическое Шабли.
– Слушаю-с. Сыр какой посоветуете?
– Ну да, пармезан. Или ты другой предпочитаешь?
– Мне все равно, – с трудом сдерживая улыбку, ответил Левин.
И официант, взмахнув полотенцем, умчался и через пять минут вернулся с блюдом устриц, разложенных на раковинах, и бутылкой игристого, зажатой между пальцами.
Степан Аркадьич смял накрахмаленную салфетку, засунул ее за воротник и, удобно устроившись, принялся за устрицы.
– А неплохи, – говорил он, поддевая серебряной вилочкой скользких устриц с раковины и проглатывая их одну за другой. – Неплохи, – повторял он, поднимая влажные и блестящие глаза то на Левина, то на официанта.
Левин тоже ел устрицы, хотя белый хлеб с сыром показался бы ему вкуснее. Но он любовался Облонским. Даже официант, откупоривший бутылку и разливавший игристое по высоким узким бокалам, с заметной улыбкой удовольствия, поправляя свой белый галстук, поглядывал на Степана Аркадьича.
– А ты не очень любишь устрицы? – спросил Степан Аркадьич, осушив свой бокал, – или ты чем-то озабочен? А?
Ему хотелось, чтобы Левин развеселился. Но Левин был не то чтобы невесел, он чувствовал себя не в своей тарелке. С тем, что было у него на душе, ему было жутко и неловко в ресторане, среди столиков, где обедали парочки, среди этой беготни официантов; вся эта обстановка – бронза, зеркала, свет, официанты – все это казалось ему чуждым. Он боялся замарать то, что переполняло его душу.
– Я? Да, я озабочен; но, кроме того, мне здесь неуютно, – сказал он. – Ты не представляешь, как для меня, деревенского жителя, все это странно, как ногти того типа, которого я видел у тебя…
– Да, я заметил, что ногти бедного Гриневича тебя очень заинтересовали, – смеясь, сказал Степан Аркадьич.
– Не могу, – ответил Левин. – Ты попробуй понять, встань на точку зрения деревенского жителя. Мы в деревне стараемся привести свои руки в такое состояние, чтобы ими было удобно работать; для этого стрижем ногти, закатываем рукава. А тут люди специально отращивают ногти, насколько это возможно, и надевают на них какие-то браслеты, чтобы уж точно ничего нельзя было делать руками.
Степан Аркадьич весело улыбался.
– Ну, это признак того, что тяжелый труд ему не нужен. У него работает голова…
– Может быть. Но все равно мне странно, так же, как мне странно то, что мы, деревенские жители, стараемся поскорее наесться, чтобы быть в состоянии работать, а мы с тобой стараемся как можно дольше не наесться и для этого едим устрицы…
– Ну, разумеется, – подхватил Степан Аркадьич. – Но в этом-то и цель прогресса: из всего сделать удовольствие.
– Ну, если это цель, то я предпочел бы остаться дикарем.
– Ты и так дикарь. Вы все Левины дикари.
– Да ты как из леса. Все ваши Левины такие.
Левин вздохнул. Вспомнил брата Колю, и стало стыдно и неловко. Нахмурился, но Облонский перевел разговор на другое.
– Ну что, вечером к нашим, к Щербацким, поедешь? – спросил он, отодвигая пустые тарелки и придвигая сыр. Глаза блестели.
– Да, обязательно, – ответил Левин. – Хотя мне показалось, княгиня не очень-то меня звала.
– Да брось ты! Глупости! Это у нее манера, grande dame, – отмахнулся Степан Аркадьевич. – Я тоже заеду, но мне еще на репетицию к графине Бониной надо. Ну вот скажи, почему ты такой дикий? Как объяснить, что ты вдруг из Москвы пропал? Щербацкие меня о тебе постоянно спрашивали, как будто я должен знать. А я знаю только одно: ты всегда делаешь не как все.
– Да, – медленно и взволнованно сказал Левин. – Ты прав, я дикий. Но дикость моя не в том, что я уехал, а в том, что я вернулся. Вернулся я…
– Ах ты, счастливчик! – перебил Степан Аркадьевич, глядя Левину прямо в глаза.
– Почему?
– Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, – продекламировал Степан Аркадьевич. – У тебя все еще впереди.
– А у тебя, что, уже позади?
– Нет, не позади, но у тебя будущее, а у меня настоящее – так, перебиваюсь.
– А что такое?
– Да неважно. Не хочу о себе, да и не объяснишь всего, – сказал Степан Аркадьевич. – Так зачем ты в Москву приехал? Эй, принимай! – крикнул он официанту.
– Ты догадываешься? – спросил Левин, не отрывая от Степана Аркадьевича взгляда.
– Догадываюсь, но не решаюсь об этом говорить. Впрочем, по моей реакции ты сам поймешь, прав я или нет, – сказал Степан Аркадьевич с тонкой улыбкой.
– Ну и что ты мне скажешь? – спросил Левин дрожащим голосом, чувствуя, как у него дергаются мышцы лица. – Как ты на это смотришь?
Степан Аркадьевич медленно выпил свой бокал шабли, не сводя глаз с Левина.
– Я? – сказал он. – Я ничего так не желал бы, как этого. Это лучшее, что могло бы случиться.
– Но ты не ошибаешься? Ты понимаешь, о чем мы говорим? – проговорил Левин, впиваясь взглядом в собеседника. – Ты думаешь, это возможно?
– Думаю, возможно. Почему нет?
– Нет, ты точно так думаешь? Скажи все, что думаешь! А если, если мне откажут? Я даже уверен…
– Почему ты так думаешь? – улыбаясь его волнению, спросил Степан Аркадьевич.