Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 10)

– Просто мне иногда так кажется. Ведь это будет ужасно и для меня, и для нее.

– Ну, в любом случае, для девушки тут ничего ужасного нет. Любая девушка гордится предложением.

– Да, любая, но не она.

Степан Аркадьевич улыбнулся. Он прекрасно понимал чувства Левина. Знал, что для него все девушки в мире делятся на два типа: все девушки в мире, кроме нее, – обычные, со всеми человеческими слабостями; и она одна – без слабостей, превыше всего человеческого.

– Погоди, возьми соус, – сказал он, удерживая руку Левина, который отталкивал соус от себя.

Левин покорно положил себе соуса, но есть не стал.

Лёвин послушно налил себе соуса, но не дал есть Стивену Аркадьичу.

— Нет, погоди, погоди, — сказал он. — Ты пойми, это для меня вопрос жизни и смерти. Я никогда ни с кем об этом не говорил. И ни с кем не могу говорить об этом, как с тобой. Ведь мы с тобой вроде чужие: другие вкусы, взгляды, всё; но я знаю, что ты меня любишь и понимаешь, и от этого я тебя ужасно люблю. Но, ради бога, будь откровенен.

— Я тебе говорю, что думаю, — сказал Стивен Аркадьич, улыбаясь. — Но я тебе больше скажу: моя жена — удивительная женщина… — Стивен Аркадьич вздохнул, вспомнив о своих отношениях с женой, и, помолчав с минуту, продолжал: — У неё есть дар предвидения. Она насквозь видит людей; но этого мало, — она знает, что будет, особенно в части браков. Она, например, предсказала, что Шаховская выйдет за Брентельна. Никто не верил, а так и вышло. И она — на твоей стороне.

— То есть как?

— Так, что она мало того, что любит тебя, — она говорит, что Кити будет твоей женой непременно.

При этих словах лицо Лёвина вдруг озарилось улыбкой, той, которая близка к слезам умиления.

— Она это говорит! — воскликнул Лёвин. — Я всегда говорил, что она прелесть, твоя жена. Ну и довольно, довольно об этом говорить, — сказал он, вставая с места.

— Хорошо, но садись же.

Но Лёвин не мог сидеть. Он прошёлся два раза своими твёрдыми шагами по маленькой комнате, поморгал глазами, чтобы не видно было слёз, и тогда только сел опять за стол.

— Ты пойми, — сказал он, — что это не любовь. Я был влюблён, но это не то. Это не моё чувство, а какая-то сила внешняя завладела мной. Ведь я уехал, потому что решил, что этого не может быть, понимаешь, как счастья, которого не бывает на земле; но я боролся с собой и вижу, что без этого нет жизни. И надо решить…

— Для чего же ты уезжал?

— Ах, погоди! Ах, сколько мыслей! Сколько надо спросить! Послушай. Ты ведь не можешь представить себе, что ты сделал для меня тем, что сказал. Я так счастлив, что даже противен стал; я всё забыл. Я сегодня узнал, что брат Николай… знаешь, он тут… я и про него забыл. Мне кажется, что и он счастлив. Это вроде сумасшествия. Но одно ужасно… Вот ты женился, ты знаешь это чувство… Ужасно то, что мы — старые, уже с прошлым… не любви, а ошибок… вдруг сближаемся с существом чистым, невинным; это отвратительно, и поэтому нельзя не чувствовать себя недостойным.

— Ну, у тебя ошибок немного.

— Ах, всё-таки, — сказал Лёвин, — всё-таки…

— Что ж делать, так мир устроен, — сказал Стивен Аркадьич.

— Одно утешение, как в этой молитве, которую я всегда любил, что не по заслугам прости меня, а по милосердию. Так и она только простить может.

XI.

Лёвин выпил свой бокал, и они помолчали.

— Ещё одно я тебе должен сказать. Ты знаешь Вронского? — спросил Стивен Аркадьич Лёвина.

— Нет, не знаю. Зачем ты спрашиваешь?

— Подай ещё, — обратился Стивен Аркадьич к официанту, доливавшему бокалы и вертевшемуся около них именно тогда, когда его не нужно было.

— Зачем мне знать Вронского?

— А затем тебе знать Вронского, что это один из твоих конкурентов.

— Что такое Вронский? — сказал Лёвин, и лицо его из того детски-восторженного выражения, которым только что любовался Облонский, вдруг перешло в злое и неприятное.

— Что за Вронский такой? — спросил Левин, и выражение его лица, только что светившееся детской радостью, сменилось на злое и неприятное.

— Вронский? Один из сыновей Кирилла Ивановича Вронского, генерала, и типичный представитель золотой молодежи Петербурга. Я с ним познакомился в Твери, когда служил там, а он приезжал по делам мобилизации. Безумно богат, красив, связи на самом верху, адъютант какой-то важной шишки. Но при этом вполне приятный и простой парень. Даже больше, чем просто приятный. Как я понял, он образован, умен, далеко пойдет.

Левин нахмурился и промолчал.

— Так вот, он появился здесь вскоре после твоего приезда, и, насколько я вижу, он по уши влюблен в Кити. И, сам понимаешь, мамаша...

— Прости, но я ничего не понимаю, — перебил Левин, мрачно сдвинув брови. И тут же вспомнил о брате Николае и почувствовал укол совести за то, что мог о нем забыть.

— Погоди, погоди, — сказал Степан Аркадьич, улыбаясь и трогая его за руку. — Я говорю лишь то, что вижу. И повторюсь: в этом тонком и деликатном деле, насколько я могу судить, шансы на твоей стороне.

Левин откинулся на спинку стула, лицо его побледнело.

— Но я бы советовал тебе поторопиться с решением, — продолжал Облонский, подливая ему вина.

— Нет, спасибо, больше не могу, — сказал Левин, отодвигая бокал. — Опьянею... Ну, а ты как? — спросил он, явно желая сменить тему.

— Еще одно: в любом случае, советую решить вопрос как можно скорее. Сегодня, пожалуй, не стоит. — сказал Степан Аркадьич. — Завтра утром, как положено, поезжай делать предложение. Да благословит тебя Бог...

— Ты же вроде собирался ко мне на охоту? Приезжай весной, — предложил Левин.

Теперь он искренне жалел, что завел этот разговор со Степаном Аркадьичем. Его сокровенное чувство было осквернено упоминанием какого-то столичного офицера, предположениями и советами Степана Аркадьича.

Степан Аркадьич улыбнулся. Он понимал, что творится в душе Левина.

— Приеду как-нибудь, — ответил он. — Да, брат, женщины — это тот винт, на котором все держится. У меня вот тоже дела плохи, очень плохи. И все из-за женщин. Скажи мне честно, — продолжал он, доставая сигару и держа бокал в другой руке, — дай совет.

— В чем дело?

— Вот в чем. Допустим, ты женат, любишь жену, но увлекся другой женщиной...

— Прости, но я абсолютно этого не понимаю... Это как если бы я сейчас, объевшись, пошел мимо ларька с шаурмой и украл бы ее.

Глаза Степана Аркадьича заблестели ярче обычного.

— Почему же? Шаурма иногда так пахнет, что невозможно удержаться.

*Himmlisch ist's, wenn ich bezwungen

Meine irdische Begier;

Aber noch wenn's nicht gelungen,

Hatt'ich auch recht hübsch Plaisir!*

Произнося это, Степан Аркадьич тонко улыбался. Левин тоже не мог не улыбнуться.

— Да, но без шуток, — продолжал Облонский. — Ты пойми, что женщина — милое, кроткое, любящее существо, бедная, одинокая, всем пожертвовала. И теперь, когда уже все случилось, неужели ее бросить? Допустим, расстаться, чтобы не разрушить семью. Но неужели не пожалеть ее, не помочь, не смягчить удар?

— Ну, извини. Знаешь, для меня все женщины делятся на два типа... то есть нет... вернее: есть женщины, а есть... Я никаких падших ангелов не встречал и не встречу. А такие, как та крашеная дама у стойки, с накрученными волосами, — для меня просто мерзкие типы, и все падшие такие же.

— А евангельская грешница?

— А как же заповеди?

— Ой, да брось! Если бы Христос знал, как этими словами будут манипулировать, он бы их никогда не произнес. Из всего Евангелия только эту фразу и помнят. Впрочем, я говорю не то, что думаю, а то, что чувствую. У меня отвращение к этим... ну, ты понял. Ты, наверное, боишься дронов-камикадзе, а я этих... Ты же не изучал тактику применения дронов, вот и я тоже.

— Хорошо тебе рассуждать. Это как тот чувак из мема, который перекидывает все сложные вопросы через плечо. Но отрицать реальность – не выход. Что делать-то, скажи мне? Жена стареет, а я полон сил. Не успеешь оглянуться, как поймешь, что не можешь любить жену как раньше, как бы ты ее ни уважал. А тут вдруг – бац! – любовь, и ты пропал, пропал! – с тоской произнес Степан Аркадьевич.

Левин усмехнулся.

— Да, пропал, – продолжал Облонский. – Но что делать?

— Не воруй гуманитарку.

Степан Аркадьевич рассмеялся.

— Ну ты и моралист! Пойми, есть две женщины: одна требует только своих прав, и право это – твоя любовь, которой ты не можешь ей дать; а другая жертвует всем и ничего не просит взамен. Что делать? Как быть? Тут настоящая драма.