Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 12)

Теперь она боялась, что ухаживания Вронского не приведут ни к чему серьезному. Она видела, что дочь уже влюблена в него, но утешала себя тем, что он порядочный человек и не станет играть чувствами девушки. Но вместе с тем она знала, как при нынешней свободе нравов легко вскружить голову девушке и как легкомысленно мужчины относятся к подобным вещам. На прошлой неделе Кити рассказала матери о своем разговоре с Вронским во время танцев. Этот разговор отчасти успокоил княгиню, но полностью спокойной она быть не могла. Вронский сказал Кити, что они, оба брата, так привыкли во всем подчиняться своей матери, что никогда не решатся предпринять что-нибудь важное, не посоветовавшись с ней. «И теперь я жду, как особенного счастья, приезда матушки из Петербурга», – сказал он.

Теперь княгиня боялась, как бы ухаживания Вронского не ограничились простым флиртом с её дочерью. Она видела, что Китти уже увлечена им, но надеялась, что он порядочный человек и не позволит себе лишнего. В то же время она понимала, как легко сейчас, при нынешней свободе нравов, вскружить голову девушке, и как мужчины порой легкомысленно относятся к подобным вещам. На прошлой неделе Китти пересказала матери свой разговор с Вронским во время мазурки. Этот разговор немного успокоил княгиню, но тревога полностью не ушла. Вронский сказал Китти, что они с братом привыкли во всём советоваться с матерью и не решатся на серьёзный шаг без её одобрения. "И теперь я жду приезда матушки из Петербурга как особенного счастья", – сказал он.

Китти рассказала это, не придав словам особого значения. Но мать поняла иначе. Она знала, что свекровь ждут со дня на день, знала, что та будет рада выбору сына, и ей казалось странным, что он, боясь обидеть мать, не делает предложения. Однако ей так хотелось этого брака и, главное, покоя от своих тревог, что она верила в это объяснение. Как ни горько было княгине видеть несчастье старшей дочери Долли, собиравшейся уйти от мужа, волнение о судьбе младшей дочери поглощало её чувства. Сегодняшний день, с приездом Левина, добавил ей новых беспокойств. Она боялась, что дочь, которая, как ей казалось, когда-то испытывала чувства к Левину, из излишней честности откажет Вронскому, и вообще, что приезд Левина запутает дело, которое так близко к завершению.

– Он давно приехал? – спросила княгиня о Левине, когда они вернулись домой.

– Сегодня, maman.

– Я только хочу сказать… – начала княгиня, и по её оживлённому лицу Китти поняла, о чём пойдёт речь.

– Мама, – сказала она, вспыхнув и быстро повернувшись к ней, – пожалуйста, пожалуйста, не говори ничего об этом. Я знаю, я всё знаю.

Она желала того же, чего и мать, но мотивы желания матери её задевали.

– Я только хочу сказать, что, подав надежду одному…

– Мама, милая, ради Бога, не говори. Так страшно говорить об этом.

– Не буду, не буду, – сказала мать, увидев слёзы на глазах дочери, – но одно, моя дорогая: ты мне обещала, что у тебя не будет от меня тайн. Не будет?

– Никогда, мама, никаких, – ответила Китти, покраснев и глядя прямо в лицо матери. – Но мне нечего говорить сейчас. Я… я… если бы хотела, я не знаю, что сказать… как… я не знаю…

"Нет, не может она лгать с такими глазами", – подумала мать, улыбаясь её волнению и счастью. Княгиня улыбалась тому, как огромно и важно кажется ей, бедняжке, то, что происходит сейчас в её душе.

XIII.

После обеда и до начала вечера Китти испытывала чувство, подобное тому, что испытывает новобранец перед отправкой на фронт. Сердце её билось сильно, и мысли не могли ни на чём сосредоточиться.

Китти после обеда и до самого вечера ощущала состояние, похожее на то, что чувствует новобранец перед отправкой на фронт. Сердце колотилось, мысли скакали, не задерживаясь ни на чем.

Она чувствовала, что этот вечер, когда они впервые встретятся после долгой разлуки, может стать решающим в ее жизни. Она то и дело представляла их обоих, то по отдельности, то вместе. Когда она думала о прошлом, то с удовольствием и нежностью вспоминала свои отношения с Левиным. Воспоминания о детстве и о дружбе Левина с ее погибшим братом придавали особую трогательность их связи. Его любовь к ней, в которой она была уверена, льстила и радовала ее. О Левине вспоминать было легко. А вот в воспоминания о Вронском примешивалось что-то неловкое, хотя он был очень обходительным и уверенным в себе человеком; как будто что-то было не совсем искренним – не в нем самом, он был вполне приятен, – а в ней самой. С Левиным же она чувствовала себя совершенно естественно и открыто. Но зато, как только она думала о будущем с Вронским, перед ней открывалась перспектива яркой и счастливой жизни; а с Левиным будущее казалось туманным.

Поднимаясь наверх, чтобы переодеться к вечеру, и взглянув в зеркало, она с радостью отметила, что сегодня она выглядит особенно хорошо и полна сил, а это ей так нужно было для предстоящего: она чувствовала внутреннее спокойствие и легкость в движениях.

Около половины восьмого, как только она спустилась в гостиную, дежурный доложил: "Константин Дмитриевич Левин". Мать еще была у себя, отец не выходил. "Так и есть", – подумала Китти, и кровь бросилась ей в лицо. Она испугалась своей бледности, взглянув в зеркало.

Теперь она точно знала, что он приехал раньше, чтобы застать ее одну и сделать предложение. И тут впервые вся ситуация предстала перед ней совершенно в другом свете. Только сейчас она поняла, что вопрос касается не только ее личного счастья и того, кого она любит, но и того, что сейчас она должна обидеть человека, который ее любит. И обидеть жестоко... За что? За то, что он, такой хороший, любит ее, влюблен в нее. Но ничего не поделаешь, так нужно, так должно быть.

"Боже мой, неужели я сама должна ему это сказать? – подумала она. – Что я ему скажу? Неужели я скажу, что не люблю его? Это будет неправда. Что же мне сказать? Сказать, что люблю другого? Нет, это невозможно. Я уйду, уйду".

Она уже направилась к двери, когда услышала его шаги. "Нет! Это нечестно. Чего мне бояться? Я ничего плохого не сделала. Будь что будет! Скажу правду. С ним не может быть неловко". Вот он, сказала она себе, увидев его высокую, немного смущенную фигуру и блестящие, устремленные на нее глаза. Она прямо посмотрела ему в лицо, как бы прося о пощаде, и подала руку.

– Я, кажется, не вовремя, слишком рано, – сказал он, оглядывая пустую гостиную. Когда он понял, что его ожидания оправдались, что ничто не мешает ему высказаться, лицо его помрачнело.

– О нет, – сказала Китти и села за стол.

– Я и хотел застать вас одну, – начал он, не садясь и не глядя на нее, чтобы не потерять смелость.

– Мама сейчас выйдет. Она вчера очень устала. Вчера...

Она говорила, сама не зная, что говорят ее губы, и не отрывая от него умоляющего и ласкового взгляда.

Он взглянул на нее; она покраснела и замолчала.

– Я говорил вам, что не знаю, надолго ли я приехал... что это зависит от вас...

— Я же сказал, не знаю, надолго ли я тут… Это от тебя зависит…

Она опустила голову еще ниже, не зная, что ответить.

— От тебя зависит, — повторил он. — Я хотел сказать… Я приехал, чтобы… чтобы ты стала моей женой! — выпалил он, сам не веря своим словам. Но, почувствовав, что самое страшное произнесено, замолчал и посмотрел на нее.

Она тяжело дышала, избегая его взгляда. Ее переполняло волнение. Она не ожидала, что его признание произведет на нее такой эффект. Но это длилось лишь мгновение. Она вспомнила о другом. Подняв на Левина свои ясные, честные глаза, и увидев его отчаянное лицо, поспешно ответила:

— Это невозможно… Прости меня.

Еще минуту назад она была так близка ему, так важна для его жизни! А теперь стала чужой и далекой.

— Так и должно было быть, — сказал он, не глядя на нее.

Он поклонился и повернулся, чтобы уйти.

XIV.

В этот момент вышла ее мать. На ее лице отразился ужас, когда она увидела их наедине и их расстроенные лица. Левин поклонился ей, не говоря ни слова. Кити молчала, не поднимая глаз. "Слава Богу, отказала", — подумала мать, и ее лицо озарила привычная улыбка, с которой она встречала гостей. Она села и начала расспрашивать Левина о его жизни в деревне. Он сел снова, ожидая приезда гостей, чтобы незаметно уйти.

Через пять минут вошла подруга Кити, вышедшая замуж прошлой зимой, графиня Нордстон.

Это была худая, болезненная и нервная женщина с черными блестящими глазами. Она любила Кити, и ее любовь, как это часто бывает у замужних женщин к девушкам, выражалась в желании выдать Кити замуж по своему представлению о счастье. Левин, которого она часто встречала у них зимой, всегда был ей неприятен. При встрече с ним она любила подшучивать над ним.

— Мне нравится, когда он смотрит на меня свысока: либо прекращает свой умный разговор, потому что я глупа, либо снисходит до меня. Я это очень люблю: снисходит! Я рада, что он меня терпеть не может, — говорила она о нем.

Она была права, потому что Левин действительно не любил ее и презирал за то, чем она гордилась, — за ее нервность, за ее утонченное презрение и равнодушие ко всему грубому и житейскому.

Между Нордстон и Левиным сложились те отношения, которые часто встречаются в обществе: два человека, сохраняя внешне дружелюбный вид, презирают друг друга настолько, что не могут даже серьезно разговаривать и не могут быть оскорблены друг другом.