Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 14)

— А! — воскликнул он радостно. — Давно ли? Я и не знал, что ты здесь. Очень рад тебя видеть.

Старый князь иногда обращался к Левину на "ты", иногда на "вы". Он обнял Левина и, разговаривая с ним, не замечал Вронского, который встал и спокойно ждал, когда князь обратит на него внимание.

Кити чувствовала, как после всего произошедшего любезность отца тяготит Левина. Она также заметила, как холодно отец наконец ответил на поклон Вронского и как Вронский с дружелюбным недоумением посмотрел на ее отца, пытаясь понять, чем он мог заслужить такое неприязненное отношение, и она покраснела.

— Князь, отпустите нам Константина Дмитриевича, — попросила графиня Нордстон. — Мы хотим эксперимент провести.

— Какой эксперимент? Столы крутить? Ну, извините меня, дамы и господа, но, по-моему, в "крокодила" играть веселее, — сказал старый князь, глядя на Вронского и догадываясь, кто затеял эту забаву. — В "крокодиле" хоть какой-то смысл есть.

Вронский с удивлением посмотрел на князя своими твердыми глазами и, слегка улыбнувшись, тут же заговорил с графиней Нордстон о предстоящем на следующей неделе большом приеме.

— Надеюсь, вы будете? — обратился он к Кити.

Как только старый князь отвернулся от него, Левин незаметно вышел, и последним впечатлением, вынесенным им с этого вечера, было улыбающееся, счастливое лицо Кити, отвечавшей Вронскому на его вопрос о приеме.

XV.

Когда вечер закончился, Катя рассказала матери о разговоре с Левиным, и, несмотря на всю жалость к нему, ее грела мысль, что ей сделали предложение. Она не сомневалась, что поступила правильно. Но в постели долго не могла уснуть. Перед глазами стояло лицо Левина: сдвинутые брови и печальные, добрые глаза, смотрящие из-под них, когда он стоял, слушая отца и поглядывая на нее и на Вронского. Ей стало так жаль его, что навернулись слезы. Но тут же она подумала о том, на кого променяла его. Вспомнила мужественное, волевое лицо Вронского, его благородное спокойствие и доброту, светящуюся во всем, вспомнила его любовь, и ей снова стало радостно, и она с улыбкой счастья прижалась к подушке. "Жаль, жаль, но что делать? Я не виновата", – говорила она себе, но внутренний голос твердил другое. Раскаивалась ли она, что дала надежду Левину, или что отказала ему, – она не знала. Но счастье было отравлено сомнениями. "Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!" – шептала она, пока не заснула.

В это время внизу, в кабинете отца, разворачивалась одна из частых сцен между родителями из-за любимой дочери.

– Что? Вот что! – кричал отец, размахивая руками и запахивая свой халат. – То, что у тебя нет гордости, достоинства, что ты позоришь, губишь дочь этим сватовством, подлым, дурацким!

– Да помилуй, ради Бога, что я сделала? – говорила мать, чуть не плача.

Она, счастливая после разговора с дочерью, зашла к отцу попрощаться, и, хотя не собиралась говорить о предложении Левина и отказе Кати, намекнула, что дело с Вронским, кажется, решено, и все решится, как только приедет его мать. И тут отец вспылил и начал выкрикивать грубые слова.

– Что ты сделала? А вот что: во-первых, ты заманиваешь жениха, и вся Москва будет говорить, и справедливо. Если устраиваешь вечера, зови всех, а не избранных женихов. Позови всех этих тюфяков, – так отец называл московских молодых людей, – позови диджея, пусть танцуют, а не так, как сегодня – женихов сводить. Мне противно видеть, противно, ты вскружила голову девчонке. Левин в тысячу раз лучше человек. А этот франт петербургский, их как будто на конвейере делают, все одинаковые, и все никчемные. Да хоть бы он был сыном самого генерала, моя дочь ни в ком не нуждается!

– Да что я сделала?

– А то... – с гневом крикнул отец.

– Знаю я, если тебя слушать, – перебила мать, – то мы никогда не выдадим дочь замуж. Если так, то надо уехать в деревню.

– И лучше уехать.

– Да погоди. Разве я заискиваю? Я нисколько не заискиваю. Просто молодой человек, очень хороший, влюбился, и она, кажется...

– Да, вот тебе кажется! А как она влюбится по-настоящему, а он жениться думает не больше, чем я? Ох, не смотрели бы мои глаза! "Ах, выставки, ах, рестораны, ах, на концерт"... – И отец, передразнивая жену, приседал на каждом слове. – А вот как сделаем несчастье Катеньке, как она в самом деле в голову вобьет...

– Да почему ты так думаешь?

– Я не думаю, а знаю. У меня есть глаза, а не у баб. Я вижу человека с серьезными намерениями – это Левин. А вижу перепела, как этот щеголь, которому только развлечься.

– Ну, ты опять за свое...

— Ну, ты прямо зацикливаешься...

— А вот вспомнишь потом, да поздно будет, как с Дашей вышло.

— Ладно, ладно, давай не будем об этом, — прервала его княгиня, вспомнив про несчастную Долли.

— Вот и отлично, тогда спокойной ночи!

И, перекрестив друг друга и поцеловавшись, но чувствуя, что каждый остался при своем мнении, супруги разошлись по своим комнатам.

Княгиня поначалу была уверена, что сегодняшний вечер решил судьбу Кити и что ухаживания Вронского серьезны; но слова мужа заставили ее засомневаться. Вернувшись к себе, она, как и Кити, с тревогой глядя в будущее, несколько раз прошептала: «Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!»

XVI.

Вронский никогда не знал, что такое настоящая семья. Его мать была яркой светской дамой, у которой было много романов, известных всему высшему обществу. Отца он почти не помнил, рос в кадетском корпусе.

Выпустившись молодым и перспективным офицером, он сразу же окунулся в жизнь богатых военных в Петербурге. Хотя он иногда появлялся в светских кругах, все его любовные интересы были вне их.

В Москве он впервые, после роскошной и разгульной петербургской жизни, ощутил прелесть общения с милой и невинной девушкой из хорошей семьи, которая полюбила его. Ему и в голову не приходило, что в его отношениях с Кити может быть что-то плохое. На вечеринках он танцевал в основном с ней, приезжал к ним домой. Он говорил с ней обычные светские вещи, всякую ерунду, но ерунду, которой он невольно придавал особый смысл для нее. Несмотря на то, что он не говорил ей ничего такого, чего не мог бы сказать при всех, он чувствовал, что она все больше и больше привязывается к нему, и чем больше он это чувствовал, тем приятнее ему было, и его чувства к ней становились нежнее. Он не знал, что его поведение по отношению к Кити имеет определенное название – "морочить голову" девушкам, не собираясь жениться, и что это один из дурных поступков, обычных среди таких блестящих молодых людей, как он. Ему казалось, что он первый открыл это удовольствие, и он наслаждался своим открытием.

Если бы он мог слышать, что говорили ее родители в этот вечер, если бы он мог взглянуть на ситуацию с точки зрения семьи и понять, что Кити будет несчастна, если он не женится на ней, он бы очень удивился и не поверил бы в это. Он не мог поверить, что то, что доставляет такое удовольствие ему и, главное, ей, может быть чем-то плохим. И уж тем более он не мог поверить, что должен жениться.

Женитьба для него никогда не была вариантом. Он не только не любил семейную жизнь, но и представлял себе семью, особенно мужа, как нечто чуждое, враждебное и, главное, смешное – это было общее мнение в кругу холостяков, в котором он вращался. Но хотя Вронский и не подозревал о разговоре родителей, он, уходя в этот вечер от Щербацких, почувствовал, что та духовная связь, которая существовала между ним и Кити, укрепилась сегодня настолько, что нужно что-то предпринять. Но что можно и что нужно было предпринять, он не мог придумать.

Женитьба для него никогда не казалась чем-то реальным. Он не то чтобы не любил семейную жизнь, просто в той среде, где он вращался, семья, особенно муж, представлялись чем-то чуждым, даже смешным. Хотя Вронский и не догадывался о разговорах родителей, он, уходя в тот вечер от Щербацких, почувствовал, что незримая связь между ним и Кити стала такой сильной, что нужно что-то предпринять. Но что именно, он не мог придумать.

"Как это прекрасно, – думал он, возвращаясь от Щербацких, с тем чувством чистоты и свежести, которое всегда возникало после общения с ними, отчасти потому, что он не курил весь вечер, и с новым чувством умиления перед ее любовью. – Как прекрасно, что мы ничего не сказали прямо, но так понимали друг друга в этом невидимом разговоре взглядов и полутонов. Сегодня она яснее, чем когда-либо, показала, что любит меня. И как мило, просто и, главное, доверчиво! Я сам чувствую себя лучше, чище. Я чувствую, что у меня есть сердце, и что во мне есть много хорошего. Эти милые влюбленные глаза! Когда она сказала: "И очень..."

"Ну и что? Ну и ничего. Мне хорошо, и ей хорошо". Он задумался, где провести остаток вечера.

Он мысленно перебирал варианты. "Клуб? Партия в преферанс, коньяк с Игнатовым? Нет, не то. В какой-нибудь бар, там найду Облонского, песни, танцы. Надоело. Именно за это я и люблю Щербацких, что сам становлюсь лучше. Поеду домой". Он сразу направился в свой номер в отеле, заказал ужин и, раздевшись, едва коснулся подушки, как заснул крепким и спокойным сном.

Глава XVII

На следующий день, в одиннадцать утра, Вронский поехал на вокзал встречать мать, приезжавшую поездом из Москвы. Первым, кого он увидел на лестнице, был Облонский, ожидавший тем же поездом сестру.