Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 15)

– О, ваше сиятельство! – крикнул Облонский. – Кого встречаешь?

– Матушку, – улыбаясь, как все при встрече с Облонским, ответил Вронский, пожимая ему руку, и вместе с ним поднялся по лестнице. – Она сегодня приезжает из Москвы.

– А я тебя вчера до двух часов ждал. Куда ты пропал после Щербацких?

– Домой, – ответил Вронский. – Признаться, мне было так хорошо после Щербацких, что никуда не хотелось ехать.

– Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, – продекламировал Степан Аркадьевич точно так же, как прежде Левину.

Вронский улыбнулся, давая понять, что не отрицает этого, но тут же сменил тему.

– А ты кого встречаешь? – спросил он.

– Я? Я – красивую женщину, – сказал Облонский.

– Вот как!

– Не подумайте плохого! Сестру Анну.

– Ах, это Каренина? – спросил Вронский.

– Ты ее, наверное, знаешь?

– Кажется, знаю. Или нет… Право, не помню, – рассеянно ответил Вронский, смутно представляя себе при имени Карениной что-то чопорное и скучное.

– Но Алексея Александровича, моего знаменитого зятя, ты наверняка знаешь. Его все знают. Он в правительстве.

– Знаю по репутации и по новостям. Знаю, что он умный, ученый, что-то связанное с цифровизацией… Но, знаешь, это не моя тема, – сказал Вронский.

– Да, он очень интересный человек; немного консерватор, но хороший человек, – заметил Степан Аркадьевич. – Хороший человек.

— Да, он очень хороший человек; немного старомодный, но отличный парень, — заметил Степан Аркадьевич. — Отличный.

— Ну, тем лучше для него, — улыбнулся Вронский. — А, ты здесь, — обратился он к высокому пожилому охраннику матери, стоявшему у входа в VIP-зал. — Зайди.

В последнее время Вронского, помимо общей симпатии к Степану Аркадьевичу, тянуло к нему еще и потому, что тот напоминал ему о Кити.

— Ну что, в воскресенье организуем ужин для звезды Telegram? — спросил он, дружески беря Облонского под руку.

— Обязательно. Соберу донаты. Ах, ты вчера познакомился с моим приятелем Левиным? — спросил Степан Аркадьевич.

— Да, но он как-то быстро уехал.

— Он славный малый, — продолжал Облонский. — Правда?

— Не знаю, — ответил Вронский. — Почему-то во всех москвичах, разумеется, исключая тех, с кем я сейчас говорю, — шутливо добавил он, — есть что-то... колючее. Все время напряжены, злятся, как будто хотят что-то доказать...

— Есть такое, да, есть... — весело засмеялся Степан Аркадьевич.

— Что, скоро? — спросил Вронский у дежурного по вокзалу.

— Поезд прибывает, — ответил тот.

Приближение поезда все сильнее ощущалось: суета на станции, беготня грузчиков, появление сотрудников вокзальной охраны и подъезжающие машины встречающих. Сквозь морозный пар виднелись рабочие в бушлатах и валенках, переходившие пути. Слышался гудок тепловоза вдалеке и передвижение чего-то тяжелого.

— Нет, — сказал Степан Аркадьевич, которому очень хотелось рассказать Вронскому о чувствах Левина к Кити. — Нет, ты не понял моего Левина. Он очень ранимый человек и бывает резким, да, но зато иногда он очень приятный. Это такая честная, искренняя душа, с золотым сердцем. Но вчера были особые обстоятельства, — с многозначительной улыбкой продолжал Степан Аркадьевич, совершенно забывая о том искреннем сочувствии, которое он вчера испытывал к своему приятелю, и теперь испытывая такое же, только к Вронскому. — Да, была причина, по которой он мог быть либо особенно счастлив, либо особенно несчастлив.

Вронский остановился и прямо спросил:

— То есть что? Он вчера сделал предложение твоей свояченице?

— Может быть, — ответил Степан Аркадьевич. — Что-то мне вчера так показалось. Да, если он рано уехал и был не в настроении, то это так... Он давно влюблен, и мне его очень жаль.

— Вот как!... Я думаю, впрочем, что она может рассчитывать на партию получше, — сказал Вронский и, расправив плечи, снова зашагал. — Впрочем, я его не знаю, — добавил он. — Да, это тяжелое положение! Поэтому многие и предпочитают отношения без обязательств. Там неудача доказывает только, что у тебя не хватило денег, а здесь — твоя самооценка на весах. Однако вот и поезд.

Действительно, вдали уже гудел тепловоз. Через несколько минут платформа задрожала, и, выдыхая клубы пара, прокатился локомотив, а за ним, все медленнее и сильнее сотрясая платформу, тянулся вагон с багажом и скулящей собакой; наконец, плавно останавливаясь, подошли пассажирские вагоны.

Действительно, вдалеке уже послышался гудок электрички. Через несколько минут платформа задрожала, и, плавно тормозя, к перрону подкатил современный электропоезд. Из дверей вагона высыпали пассажиры: спешащий военный в форме, оглядывающийся по сторонам; энергичный предприниматель с деловой сумкой, оживленно разговаривающий по телефону; женщина с огромной клетчатой сумкой-баулом.

Вронский, стоя рядом с Облонским, внимательно осматривал вагоны и выходящих, на мгновение забыв о матери. Вести о Кити, полученные им только что, волновали и радовали его. Он невольно расправил плечи, и глаза его заблестели. Он чувствовал себя триумфатором.

— Графиня Вронская в этом купе, — сказал молодой проводник, обращаясь к Вронскому.

Слова проводника вернули его к реальности, напомнив о матери и предстоящей встрече. Он не испытывал к матери глубокого уважения и, не признаваясь себе в этом, не питал к ней особой любви. Однако, в соответствии с нормами общества, в котором он вырос, и своим воспитанием, он не мог представить себе иного отношения к матери, кроме как предельно почтительного и послушного, особенно внешне, тем более, чем меньше он уважал и любил ее в душе.

XVIII.

Вронский последовал за проводником в вагон и, входя в купе, остановился, чтобы пропустить выходящую даму. С привычной светской проницательностью, по одному взгляду на ее облик, Вронский определил ее принадлежность к высшему обществу. Он извинился и собирался войти в купе, но почувствовал потребность еще раз взглянуть на нее – не потому, что она была ослепительно красива, а из-за изящества и сдержанной грации, сквозивших во всей ее фигуре, но потому, что в выражении ее миловидного лица, когда она проходила мимо него, было что-то необыкновенно ласковое и нежное. Когда он обернулся, она тоже повернула голову. Блестящие, казавшиеся темными из-за густых ресниц, серые глаза дружелюбно и внимательно остановились на его лице, словно узнавая его, и тут же перенеслись на приближающуюся толпу, как будто выискивая кого-то. В этом мимолетном взгляде Вронский успел заметить сдержанную живость, игравшую в ее лице и порхавшую между блестящими глазами и едва заметной улыбкой, трогавшей ее румяные губы. Казалось, избыток каких-то чувств переполнял ее, невольно проявляясь то в блеске глаз, то в улыбке. Она словно намеренно гасила свет в глазах, но он вопреки ее воле пробивался в едва уловимой улыбке.

Вронский вошел в купе. Его мать, сухонькая старушка с темными глазами и завитыми локонами, щурилась, всматриваясь в сына, и слегка улыбалась тонкими губами. Поднявшись с диванчика и передав горничной сумку, она протянула сыну маленькую сухую руку и, приподняв его голову от руки, поцеловала его в щеку.

— Телеграмму получил? Здоров? Слава Богу.

— Хорошо доехали? — спросил сын, садясь рядом с ней и невольно прислушиваясь к женскому голосу из-за двери. Он знал, что это голос той дамы, с которой он столкнулся при входе.

— Я все-таки с вами не согласна, — говорил голос дамы.

— Петербургский взгляд, сударыня.

— Не петербургский, а просто женский, — ответила она.

— Ну-с, позвольте поцеловать вашу ручку.

– Разрешите вашу ручку поцеловать.

– До свидания, Иван Петрович. И поищите брата, скажите, чтобы зашел ко мне, – произнесла женщина у самой двери и вернулась в купе.

– Ну что, брата нашли? – спросила Вронская, обращаясь к попутчице.

Вронский тут же вспомнил, что это Каренина.

– Ваш брат здесь, – сказал он, поднимаясь. – Простите, я вас сразу не узнал, да и наше знакомство было мимолетным, – сказал Вронский, слегка кланяясь, – вы, наверное, меня и не помните.

– О, нет, – ответила она, – я бы вас узнала, потому что мы с вашей матушкой, кажется, всю дорогу только о вас и говорили, – сказала она, позволяя наконец прорваться наружу живости и улыбке. – А брата моего все нет.

– Алеша, позови его, – попросила старая графиня.

Вронский вышел на платформу и крикнул:

– Облонский! Ты здесь?

Но Каренина не стала ждать брата, а, увидев его, быстрым, уверенным шагом вышла из вагона. И, как только брат подошел, она движением, поразившим Вронского своей решительностью и грацией, обняла его левой рукой за шею, быстро притянула к себе и крепко поцеловала. Вронский, не отрывая взгляда, смотрел на нее и, сам не зная почему, улыбался. Но вспомнив, что мать ждет, он вернулся в купе.

– Правда, очень милая? – сказала графиня о Карениной. – Ее муж меня к ней подсадил, я очень рада. Всю дорогу проболтали. Ну, а ты, говорят... у вас там любовь-морковь. И прекрасно, мой дорогой, прекрасно.

– Я не понимаю, на что вы намекаете, мамá, – холодно ответил сын. – Ну что, мамá, пойдем?

Каренина снова вошла в купе, чтобы попрощаться с графиней.

– Вот, графиня, вы встретили сына, а я брата, – весело сказала она. – И все мои истории закончились; дальше нечего рассказывать.

– Ну нет, – возразила графиня, беря ее за руку, – я бы с вами весь мир объехала, и мне бы не было скучно. Вы одна из тех редких женщин, с которыми и поговорить, и помолчать приятно. А о сыне вашем, пожалуйста, не переживайте; нельзя же всегда быть вместе.