Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 13)

Графиня Нордстон тут же набросилась на Левина.

— А! Константин Дмитриевич! Снова приехали в наш развратный Вавилон, — сказала она, протягивая ему свою маленькую, желтую руку и вспоминая его слова, сказанные зимой, что Москва — это Вавилон. — Что, Вавилон исправился или вы испортились? — добавила она, с усмешкой глядя на Кити.

— Мне очень приятно, графиня, что вы так хорошо помните мои слова, — ответил Левин, успевший прийти в себя и тут же перешедший к своему шутливо-враждебному отношению к графине Нордстон. — Видимо, они произвели на вас сильное впечатление.

— Ах, да! Я все записываю. Ну что, Кити, ты опять каталась на коньках?..

— Ах, да-да! Я всё конспектирую. Ну что, Китюша, ты опять на полигоне дроны запускала?

И она переключилась на Кити. Левину было неловко уйти, но остаться и видеть, как Кити украдкой поглядывает на него и отводит взгляд, было ещё тяжелее. Он собрался встать, но княгиня, заметив его молчание, обратилась к нему:

— Вы надолго в Москве? Вы же, кажется, волонтёрством занимаетесь, вам нельзя надолго отрываться.

— Нет, княгиня, я больше не волонтёр, — ответил он. — Приехал на пару дней.

"Что-то с ним не так, — подумала графиня Нордстон, изучая его серьёзное, сосредоточенное лицо. — Не включается в разговор. Но я его расшевелю. Обожаю ставить его в неловкое положение перед Кити, и сейчас это сделаю".

— Константин Дмитриевич, — обратилась она к нему, — объясните мне, пожалуйста, вот что, вы же в этом разбираетесь: у нас в Калужской области все мужики и бабы всё, что могли, продали и деньги на это пропили, теперь ничего не платят. Что это значит? Вы же так хвалите народ.

В этот момент в комнату вошла ещё одна дама, и Левин поднялся.

— Простите, графиня, но я, честно говоря, ничего об этом не знаю и не могу вам ничего сказать, — сказал он и посмотрел на вошедшего вслед за дамой военного.

"Это, должно быть, Вронский", — подумал Левин и, чтобы убедиться, посмотрел на Кити. Она уже успела взглянуть на Вронского и перевела взгляд на Левина. И по одному этому взгляду, по блеску в её глазах, Левин понял, что она любит этого человека. Понял так же ясно, как если бы она сказала это вслух. Но кто же этот человек?

Теперь, хорошо это или плохо, Левин не мог уйти. Ему нужно было узнать, кто этот человек, которого она любит.

Есть люди, которые, встречая своего соперника, преуспевающего в чём-либо, сразу же отворачиваются от всего хорошего в нём и видят только плохое. А есть те, кто, наоборот, стремится найти в этом счастливом сопернике те качества, благодаря которым он победил, и ищет в нём с щемящей болью в сердце хоть что-то хорошее. Левин относился ко вторым. И ему не составило труда найти хорошее и привлекательное во Вронском. Это сразу бросилось в глаза. Вронский был невысокий, крепко сложенный брюнет с добродушным, красивым, очень спокойным и уверенным лицом. Во всём его облике, от коротко стриженных чёрных волос и свежевыбритого подбородка до идеально сидящей новой формы, чувствовалась простота и элегантность. Пропустив вошедшую даму, Вронский подошёл к княгине, а затем к Кити.

Когда он подходил к ней, его красивые глаза особенно нежно заблестели, и с едва заметной счастливой и скромно-торжествующей улыбкой (так показалось Левину), почтительно и осторожно наклонившись над ней, он протянул ей свою небольшую, но широкую руку.

Поздоровавшись со всеми и обменявшись несколькими словами, он сел, ни разу не взглянув на Левина, который не сводил с него глаз.

— Позвольте представить, — сказала княгиня, указывая на Левина. — Константин Дмитриевич Левин. Алексей Кириллович Вронский.

Вронский встал и, дружелюбно глядя в глаза Левину, пожал ему руку.

— Кажется, мы должны были этой зимой вместе обедать, — сказал он, улыбаясь своей простой и открытой улыбкой, — но вы неожиданно уехали в деревню.

— Константин Дмитриевич презирает и ненавидит город и нас, горожан, — сказала графиня Нордстон.

— Должно быть, мои слова произвели на вас сильное впечатление, раз вы их так хорошо помните, — сказал Левин и, вспомнив, что он уже говорил это раньше, покраснел.

— Вижу, мои слова вас зацепили, раз так хорошо их помните, — сказал Лёвин и, осознав, что уже повторялся, слегка покраснел.

Вронский перевёл взгляд на Лёвина, потом на графиню Нордстон и улыбнулся.

— Вы всегда в деревне живёте? — спросил он. — Зимой, наверное, скучно?

— Не скучно, когда есть чем заняться. Да и с самим собой не бывает скучно, — резко ответил Лёвин.

— Я люблю деревню, — сказал Вронский, делая вид, что не замечает колкости в голосе Лёвина.

— Но надеюсь, граф, вы бы не согласились жить в деревне постоянно, — заметила графиня Нордстон.

— Не знаю, долго не пробовал. У меня странное чувство, — продолжал он. — Нигде так не скучал по деревне, по нашей русской глубинке, как когда с матушкой зиму в Ницце провёл. Ницца сама по себе быстро надоедает. Да и Неаполь, Сорренто хороши только на короткий срок. А там особенно остро вспоминается Россия, и именно деревня. Это как...

Он говорил, обращаясь то к Кити, то к Лёвину, и взгляд его был спокоен и дружелюбен. Говорил о том, что приходило в голову.

Заметив, что графиня Нордстон хочет что-то сказать, он замолчал на полуслове и внимательно её выслушал.

Разговор не утихал ни на минуту, так что старой княгине, у которой всегда наготове были две тяжёлые "артиллерийские установки" на случай отсутствия темы – классическое и реальное образование, а также всеобщая воинская обязанность, – не пришлось их использовать. И графине Нордстон не пришлось поддразнивать Лёвина.

Лёвин хотел, но не мог вклиниться в общий разговор. Каждую минуту он говорил себе: "Пора уходить", но не уходил, чего-то ожидая.

Разговор перешёл на тему "говорящих столов" и духов, и графиня Нордстон, увлекавшаяся спиритизмом, стала рассказывать о чудесах, которые она видела.

— Ах, графиня, умоляю, свозите меня к этим медиумам! Я никогда ничего необычного не видел, хотя и ищу повсюду, — с улыбкой сказал Вронский.

— Хорошо, в следующую субботу, — ответила графиня Нордстон. — А вы, Константин Дмитриевич, верите? — спросила она Лёвина.

— Зачем вы спрашиваете? Вы же знаете, что я отвечу.

— Но я хочу услышать ваше мнение.

— Моё мнение таково, — ответил Лёвин, — что эти "говорящие столы" доказывают, что так называемое образованное общество ничем не лучше деревенских жителей. Те верят в сглаз, порчу и привороты, а мы...

— Ну и что? Вы не верите?

— Не могу верить, графиня.

— Но если я сама видела?

— А бабки рассказывают, как они сами видели домовых.

— Так вы думаете, я говорю неправду?

И она невесело засмеялась.

— Да нет, Маша, Константин Дмитриевич говорит, что он не может верить, — сказала Кити, краснея за Лёвина. Лёвин понял это и, ещё больше раздражаясь, хотел ответить, но Вронский со своей открытой и весёлой улыбкой тут же пришёл на помощь разговору, который грозил стать неприятным.

— Вы совсем не допускаете такой возможности? — спросил он. — Почему же? Мы признаём существование электричества, о котором многого не знаем. Почему же не может быть какой-то новой силы, нам ещё неизвестной, которая...

— Когда открыли электричество, — быстро перебил Лёвин, — то просто обнаружили явление, не зная, откуда оно берётся и что оно производит. И века прошли, прежде чем придумали, как его использовать. А спириты, наоборот, начали с того, что столики им пишут и духи к ним приходят, а потом уже стали говорить, что это какая-то неизвестная сила.

Вронский внимательно слушал Лёвина, как всегда слушал, проявляя искренний интерес к его словам.

Вронский внимательно слушал Левина, как всегда, с видом искренней заинтересованности.

— Да, но те же экстрасенсы говорят: мы пока не знаем, что это за энергия, но она есть, и вот при каких условиях проявляется. Пусть ученые разбираются, что это за энергия. Я не вижу, почему это не может быть какая-то новая форма энергии, если...

— А потому, — перебил Левин, — что с электричеством как: потер пластик о шерсть – вот тебе предсказуемый результат. А тут – через раз. Значит, это не природное явление.

Вронский, видимо, почувствовал, что разговор становится слишком серьезным для гостиной, поэтому не стал спорить, а с улыбкой повернулся к дамам, пытаясь сменить тему.

— Давайте сейчас попробуем, графиня, — начал он. Но Левин не унимался, желая высказать свою мысль до конца.

— Мне кажется, — продолжал он, — что эта попытка экстрасенсов объяснить свои фокусы какой-то новой энергией – самая неудачная. Они говорят о духовной энергии и пытаются ее измерить материальными приборами.

Все ждали, когда он замолчит, и он это чувствовал.

— А мне кажется, из вас вышел бы отличный медиум, — сказала графиня Нордстон, — в вас есть что-то такое... экзальтированное.

Левин открыл рот, хотел что-то сказать, покраснел и промолчал.

— Давайте сейчас, княжна, испытаем столик, пожалуйста, — предложил Вронский. — Княгиня, вы не против?

И Вронский встал, оглядываясь в поисках подходящего столика.

Кити поднялась из-за стола и, проходя мимо, встретилась взглядом с Левиным. Ей было искренне жаль его, тем более что она чувствовала себя виноватой в его страданиях. «Если можешь, прости меня, – говорил ее взгляд, – я так счастлива».

«Ненавижу всех, и тебя, и себя», – ответил его взгляд, и он потянулся за своей курткой. Но уйти ему было не суждено. Только они собрались вокруг столика, а Левин уже направился к выходу, как вошел старый князь и, поздоровавшись с дамами, обратился к Левину.