Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 6)

— А что там? — испуганно спросил Лёвин.

— Да ничего, — ответил Облонский. — Поговорим еще. Да ты вообще зачем приехал?

— Ах, об этом тоже потом, — снова покраснев до ушей, сказал Лёвин.

— Ну, хорошо. Понял, — сказал Степан Аркадьевич. — Слушай, я бы пригласил тебя к себе, но жена не совсем здорова. Вот что: если хочешь их увидеть, они, наверное, сегодня в парке Горького с четырех до пяти. Кити на коньках катается. Поезжай туда, а я подъеду, и вместе куда-нибудь поужинаем.

— Отлично, до встречи.

— Смотри, ты ведь, я тебя знаю, забудешь или вдруг уедешь в свою деревню! — смеясь крикнул Степан Аркадьевич.

— Нет, точно буду.

И, вспомнив, что он забыл поздороваться с коллегами Облонского, уже у самой двери, Лёвин вышел из кабинета.

— Должно быть, очень энергичный человек, — сказал Гриневич, когда Лёвин ушел.

— Да, батенька, — сказал Степан Аркадьевич, покачивая головой, — вот счастливчик! Три тысячи гектаров под Харьковом, всё впереди, и сколько свежести! Не то что мы.

— Что же вы жалуетесь, Степан Аркадьевич?

— Да скверно, плохо, — сказал Степан Аркадьевич, тяжело вздохнув.

VI.

Когда Облонский спросил Лёвина, зачем он приехал, Лёвин покраснел и разозлился на себя за это, потому что он не мог ответить ему: «Я приехал просить руки твоей свояченицы», хотя он приехал именно за этим.

Когда Стива Облонский спросил у Лёвина, зачем он, собственно, приехал в Москву, тот покраснел и разозлился на себя. Не мог же он ответить прямо: "Я приехал сделать предложение твоей свояченице", хотя именно за этим он и приехал.

Дома Лёвиных и Щербацких, старые московские интеллигентские семьи, всегда поддерживали близкие и дружеские отношения. Эта связь особенно укрепилась во время учебы Лёвина в университете. Он вместе готовился к поступлению и поступил вместе с младшим Щербацким, братом Долли и Кити. В те годы Лёвин часто бывал в доме Щербацких и, можно сказать, влюбился в сам этот дом. Как ни странно это может прозвучать, Константин Лёвин был влюблен именно в атмосферу, в семью, особенно в женскую половину семейства Щербацких. Сам Лёвин не помнил своей матери, а единственная сестра была намного старше, поэтому в доме Щербацких он впервые увидел ту самую среду старой интеллигенции, образованной и порядочной семьи, которой он был лишен из-за ранней смерти родителей. Все члены этой семьи, особенно женщины, казались ему окутанными какой-то таинственной, поэтической аурой. Он не только не видел в них никаких недостатков, но и предполагал под этой аурой самые возвышенные чувства и всевозможные достоинства.

Для чего этим трем девушкам нужно было обсуждать новости по-английски и читать западные паблики в Telegram; для чего они в определенные часы по очереди играли на синтезаторе, звуки которого доносились до брата, когда он занимался своими делами; для чего они посещали онлайн-курсы по дизайну, фотографии и иностранным языкам; для чего все три сестры с няней выезжали на прогулку в парк на электросамокатах в своих стильных пуховиках – у Долли длинный, у Натали средней длины, а у Кити совсем короткий, так что ее стройные ноги в обтягивающих лосинах были на виду; для чего им, в сопровождении водителя на черном внедорожнике, нужно было гулять по Патриаршим прудам – всего этого и многого другого, что происходило в их загадочном мире, он не понимал, но знал, что все, что там происходит, прекрасно, и был влюблен именно в эту таинственность.

Во время учебы он чуть было не влюбился в старшую, Долли, но ее вскоре выдали замуж за Облонского. Потом он начал испытывать чувства ко второй сестре. Ему казалось, что ему нужно влюбиться в одну из них, но он не мог понять, в какую именно. Но и Натали, едва появившись на горизонте, вышла замуж за сотрудника IT-компании Львова. Кити была еще подростком, когда Лёвин окончил университет. Младший Щербацкий, заключив контракт с Министерством обороны, погиб в зоне СВО, и общение Лёвина с Щербацкими, несмотря на дружбу с Облонским, стало реже. Но когда в начале этой зимы Лёвин приехал в Москву после года, проведенного в деревне, он понял, в кого из трех ему действительно суждено было влюбиться.

Казалось бы, что может быть проще, чем сделать предложение княжне Щербацкой мужчине его круга, из хорошей семьи, скорее богатому, чем бедному, тридцати двух лет? По всем признакам, его должны были счесть отличной партией. Но Лёвин был влюблен, и поэтому ему казалось, что Кити – такое совершенство во всех отношениях, такое существо, превосходящее все земное, а он – такое обычное, приземленное создание, что и мысли не могло быть о том, чтобы другие, и она сама, сочли его достойным ее.

Казалось бы, что может быть проще: успешному, скорее богатому, чем бедному, тридцатидвухлетнему мужчине сделать предложение Варваре Щербацкой. По всем признакам, его сочли бы отличной партией. Но Лёвин был влюблён, и ему казалось, что Варя — совершенство во всём, существо неземное, а он сам — обычный, приземлённый человек. Он не мог даже представить, что другие, и она сама, сочтут его достойным её.

Проведя в Москве, словно в тумане, два месяца, почти каждый день видя Варю на светских мероприятиях, куда он стал ездить ради неё, Лёвин внезапно решил, что ничего не выйдет, и уехал в деревню.

Убеждённость Лёвина в провале основывалась на том, что в глазах родных он — невыгодная, недостойная партия для прекрасной Вари, а сама Варя не может его полюбить. У него нет привычной, чёткой карьеры и положения в обществе, в то время как его сверстники к тридцати двум годам уже кто — подполковник и адъютант, кто — профессор, кто — директор банка или крупной логистической компании, или глава департамента, как Стива Облонский. А он (он прекрасно понимал, как выглядит в глазах других) — фермер, занимающийся разведением коров, охотой и строительством, то есть бездарный малый, из которого ничего не вышло, и занимающийся, по мнению общества, тем, чем занимаются неудачники.

Сама же загадочная, прекрасная Варя не могла полюбить такого некрасивого, каким он себя считал, и, главное, такого простого, ничем не выдающегося человека. К тому же, его прежние отношения с Варей — отношения взрослого к ребёнку, из-за дружбы с её братом, — казались ему ещё одним препятствием для любви. Некрасивого, доброго человека, каким он себя считал, можно любить как друга, но чтобы быть любимым той любовью, которой он сам любил Варю, нужно быть красавцем, а главное — особенным человеком.

Он слышал, что женщины часто любят некрасивых, простых людей, но не верил этому, потому что судил по себе: сам он мог любить только красивых, загадочных и особенных женщин.

Но, проведя два месяца в одиночестве в деревне, он убедился, что это не просто мимолётное увлечение, как в юности; что это чувство не даёт ему покоя ни на минуту; что он не может жить, не решив вопрос: станет ли она его женой или нет. И что его отчаяние — лишь плод его воображения, что у него нет никаких доказательств, что ему откажут. И вот он снова в Москве, твёрдо решив сделать предложение и жениться, если его примут. Или… он не мог думать о том, что с ним будет, если ему откажут.

VII.

Приехав утренней "Ласточкой" в Москву, Лёвин первым делом заехал к своему старшему брату по матери, Кознышеву. Быстро переодевшись, он вошел в кабинет брата, намереваясь сразу рассказать о цели своего визита и попросить совета. Но брат был не один. У него сидел известный философ, профессор из Харькова, приехавший лично, чтобы разрешить возникшее между ними недопонимание по одному важному философскому вопросу. Профессор вел ожесточенные споры с материалистами, и Сергей Кознышев с интересом следил за этими дебатами. Прочитав последнюю статью профессора, он написал ему письмо со своими возражениями, упрекая его в излишних уступках материалистам. И профессор немедленно приехал, чтобы обсудить все лично. Речь шла об актуальной теме: существует ли граница между психическими и физиологическими процессами в человеческой деятельности, и если да, то где она проходит?

Сергей Иванович встретил брата своей обычной, вежливо-холодной улыбкой. Представив его профессору, он продолжил разговор.

Маленький, желтоватый человечек в очках, с покатым лбом, на мгновение отвлекся, чтобы поздороваться, и тут же вернулся к беседе, не обращая внимания на Лёвина. Тот присел в ожидании, когда профессор уйдет, но вскоре заинтересовался темой разговора.

Лёвин встречал в научных журналах статьи, о которых шла речь, и читал их, интересуясь ими как развитием основ естествознания, знакомых ему еще по университету. Но он никогда не связывал эти научные выводы о происхождении человека как животного, о рефлексах, о биологии и социологии, с теми вопросами о смысле жизни и смерти, которые в последнее время все чаще приходили ему в голову.

Слушая разговор брата с профессором, он замечал, что они касаются научных вопросов, имеющих отношение к самым сокровенным размышлениям, несколько раз почти подходили к этим вопросам вплотную, но каждый раз, как только они приближались к самому главному, как казалось Лёвину, они тут же поспешно отстранялись и снова углублялись в область тонких разграничений, оговорок, цитат, намеков и ссылок на авторитеты. Ему с трудом удавалось понимать, о чем идет речь.