Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 5)

— Только что, и сразу к тебе, — ответил Лёвин, застенчиво, но вместе с тем сердито и беспокойно оглядываясь.

— Ну, пойдём в кабинет, — сказал Степан Аркадьевич, зная самолюбивую и озлобленную застенчивость друга. Схватив его за руку, он повёл его за собой, словно сквозь строй.

Степан Аркадьевич был на «ты» почти со всеми знакомыми: с шестидесятилетними стариками, с двадцатилетними парнями, с артистами, с чиновниками, с бизнесменами и с полковниками, так что многие из его «ты» находились на разных концах социальной лестницы и удивились бы, узнав, что у них есть что-то общее через Облонского. Он был на «ты» со всеми, с кем пил коньяк, а пил он коньяк со многими. Поэтому, встречая своих «ты» в присутствии подчинённых, он умел сгладить неловкость ситуации. Лёвин не был «стыдным ты», но Облонский почувствовал, что тот может не захотеть демонстрировать близость перед коллегами, и поспешил увести его в кабинет.

Лёвин был почти ровесником Облонского, и они были на «ты» не только из-за выпивки. Они были товарищами и друзьями юности. Они любили друг друга, несмотря на разницу характеров и вкусов, как любят друзья, сошедшиеся в молодости. Но, как часто бывает между людьми, выбравшими разные пути, каждый из них, оправдывая деятельность другого, в душе презирал её. Каждому казалось, что его жизнь — настоящая, а жизнь друга — лишь иллюзия. Облонский не мог сдержать лёгкой насмешливой улыбки при виде Лёвина. Он часто видел, как тот приезжает в Москву из деревни, где чем-то занимается, но чем именно, Степан Аркадьевич никогда не понимал и не интересовался. Лёвин всегда приезжал взволнованный, торопливый, немного стеснённый и раздражённый этой стеснённостью, с новым взглядом на вещи. Степан Аркадьевич смеялся над этим и любил это. Точно так же и Лёвин в душе презирал городской образ жизни друга и его работу, считая её пустяком, и смеялся над этим. Но Облонский, делая как все, смеялся уверенно и добродушно, а Лёвин — неуверенно и иногда сердито.

Левин был почти одного возраста со Облонским, и они давно перешли на "ты". Товарищи, друзья юности. Любили друг друга, несмотря на разницу характеров и взглядов, как это бывает между друзьями, сблизившимися в молодости. Но, как часто случается между людьми, выбравшими разные пути, каждый, хоть и оправдывал в теории занятие другого, в душе относился к нему с легким пренебрежением. Каждому казалось, что его жизнь – настоящая, а жизнь друга – лишь иллюзия. Облонский не мог сдержать легкой ироничной улыбки при виде Левина. В который раз он приезжал из своей деревни под Москвой, где он что-то делал, но что именно – Степан Аркадьевич никогда не понимал толком, да и не интересовался. Левин всегда приезжал в Москву взволнованный, торопливый, немного скованный и раздраженный этой скованностью, и почти всегда с каким-то новым, неожиданным взглядом на вещи. Степан Аркадьевич смеялся над этим, но ему это нравилось. Точно так же и Левин в душе презирал городской образ жизни приятеля и его работу в офисе, считая это пустяками, и тоже посмеивался над этим. Но разница была в том, что Облонский, делая то, что делают все, смеялся уверенно и добродушно, а Левин – неуверенно и порой сердито.

– Мы тебя давно ждали, – сказал Степан Аркадьевич, входя в кабинет и отпуская руку Левина, словно показывая, что опасность миновала. – Очень, очень рад тебя видеть, – продолжал он. – Ну, что ты? Как? Когда приехал?

Левин молчал, поглядывая на незнакомые лица двух товарищей Облонского, и особенно на руку элегантного Гриневича – с такими белыми длинными пальцами, с такими длинными, желтоватыми, загнутыми ногтями и огромными блестящими запонками на рубашке, что эти руки, казалось, поглощали все его внимание и мешали сосредоточиться. Облонский тут же это заметил и улыбнулся.

– Ах да, позвольте вас познакомить, – сказал он. – Мои коллеги: Филипп Иванович Никитин, Михаил Станиславович Гриневич, – и, обратившись к Левину: – Фермер, сейчас занимается поставками дронов на фронт, спортсмен, гири поднимает, скотовод и охотник, и мой друг, Константин Дмитриевич Левин, брат Сергея Ивановича Кознышева.

– Очень приятно, – сказал старичок.

– Имею честь знать вашего брата, Сергея Ивановича, – сказал Гриневич, протягивая свою тонкую руку с длинными ногтями.

Левин нахмурился, холодно пожал руку и тут же повернулся к Облонскому. Хотя он очень уважал своего известного всей стране брата-писателя, он терпеть не мог, когда к нему обращались не как к Константину Левину, а как к брату знаменитого Кознышева.

– Да я уже не фермер. Я со всеми разругался и больше не езжу на эти собрания, – сказал он, обращаясь к Облонскому.

– Скоро же! – с улыбкой сказал Облонский. – Но как? Почему?

– Долгая история. Я как-нибудь расскажу, – сказал Левин, но тут же начал рассказывать. – Ну, короче говоря, я убедился, что никакой реальной помощи от этих фермерских хозяйств нет и быть не может, – заговорил он так, словно его только что обидели. – С одной стороны, это показуха, игра в благотворительность, а я не настолько молод и не настолько стар, чтобы забавляться игрушками. А с другой, – он запнулся, – это просто способ для местных дельцов наживать деньги. Раньше были откаты, суды, а теперь вот это, не в виде взяток, а в виде незаслуженной зарплаты, – говорил он так горячо, словно кто-то из присутствующих оспаривал его мнение.

— Долгая история. Как-нибудь расскажу, — сказал Лёвин, но тут же начал: — Короче, я убедился, что никакой реальной пользы от этих волонтёрских организаций нет и быть не может, — он говорил так, словно его кто-то обидел. — С одной стороны, это как в войнушку играют, в штабе сидят, а я уже не настолько молод, чтобы в это ввязываться. А с другой, — он запнулся, — это просто способ для местных дельцов нажиться. Раньше были разные схемы, а теперь вот волонтёрство – не взятки напрямую, конечно, а просто незаслуженная зарплата, — говорил он горячо, будто кто-то с ним спорил.

— Эге! Да ты, я смотрю, опять в новую фазу вошёл, в такую… консервативную, — сказал Степан Аркадьевич. — Но это мы потом обсудим.

— Да, потом. Но мне нужно было тебя увидеть, — сказал Лёвин, с неприязнью глядя на руку Гриневича.

Степан Аркадьевич едва заметно улыбнулся.

— А как же ты говорил, что больше никогда не наденешь ничего западного? — спросил он, оглядывая его новую, явно дорогую куртку. — Так, вижу: новая фаза.

Лёвин вдруг покраснел, но не так, как краснеют взрослые люди, слегка и незаметно, а как краснеют мальчишки, чувствуя, что выглядят смешно из-за своей стеснительности, и от этого стыдясь и краснея ещё больше, почти до слёз. И так странно было видеть это умное, мужественное лицо в таком детском состоянии, что Облонский перестал на него смотреть.

— Ну, где же мы увидимся? Мне очень, очень нужно с тобой поговорить, — сказал Лёвин.

Облонский задумался:

— Вот что: поедем завтра в "Донбасскую кухню" позавтракаем, там и поговорим. До трёх я свободен.

— Нет, — подумав, ответил Лёвин, — мне ещё нужно кое-куда съездить.

— Ну, хорошо, тогда пообедаем вместе.

— Обедать? Да мне ведь ничего особенного, только два слова сказать, спросить, а потом поговорим.

— Так скажи сейчас два слова, а беседовать будем за обедом.

— Два слова вот какие, — сказал Лёвин, — впрочем, ничего особенного.

Лицо его вдруг стало напряжённым, словно он боролся со своей застенчивостью.

— Что у Щербацких? Всё по-старому? — спросил он.

Степан Аркадьевич, давно знавший, что Лёвин влюблён в его свояченицу Китти, едва заметно улыбнулся, и глаза его весело заблестели.

— Ты сказал, два слова, а я в двух словах ответить не могу, потому что… Извини на минутку…

Вошёл помощник, с фамильярной почтительностью и некоторым, общим всем помощникам, скромным сознанием своего превосходства над начальником в знании текущих дел. Он подошёл с документами к Облонскому и, под видом вопроса, начал объяснять какое-то затруднение. Степан Аркадьевич, не дослушав, ласково положил руку на рукав помощника.

— Нет, вы уж сделайте так, как я говорил, — сказал он, смягчая замечание улыбкой, и, кратко объяснив, как он видит решение, отодвинул бумаги и сказал: — Так и сделайте, пожалуйста, так, Захар Никитич.

Сконфуженный помощник удалился. Лёвин, за время совещания с помощником совершенно оправившись от смущения, стоял, облокотившись обеими руками на стул, и на лице его было насмешливое внимание.

— Не понимаю, не понимаю, — сказал он.

— Чего ты не понимаешь? — так же весело улыбаясь и доставая стик, спросил Облонский. Он ждал от Лёвина какой-нибудь странной выходки.

— Не понимаю, что вы делаете, — сказал Лёвин, пожимая плечами. — Как ты можешь это серьёзно воспринимать?

— Почему?

— Да потому что толку от этого нет.

— Ты так думаешь, а мы тут завалены работой.

— Бумажной. Ну да, у тебя к этому талант, — добавил Лёвин.

— Ты как будто из методички пишешь, — добавил Лёвин.

— То есть, ты считаешь, что мне чего-то не хватает?

— Может быть, и так, — ответил Лёвин. — Но я всё равно восхищаюсь твоим размахом и горжусь, что у меня такой влиятельный друг. Но ты так и не ответил на мой вопрос, — добавил он, с трудом глядя Облонскому прямо в глаза.

— Ладно, ладно. Погоди немного, сам к этому придешь. Хорошо тебе, три тысячи гектаров под Харьковом, да мускулы, да свежесть, как у школьницы, — а придешь и ты к нам. Да, так вот, о чем ты спрашивал: ничего не изменилось, но жаль, что ты так давно не был.