Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 4)

– Слушаюсь.

Степан Аркадьевич надел куртку и вышел на крыльцо.

– Обедать дома будете? – спросил провожавший его Матвей.

– Как получится. Вот, возьми на расходы, – сказал он, доставая из кошелька тысячную купюру. – Хватит?

– Хватит ли, не хватит, а выкручиваться надо, – ответил Матвей, закрывая дверь и отступая на крыльцо.

Дарья Александровна тем временем, успокоив ребёнка и по звуку машины поняв, что муж уехал, вернулась в спальню. Это было единственное место, где она могла укрыться от домашних забот, которые обступали её, стоило ей выйти из комнаты. Уже и сейчас, за то короткое время, пока она была в детской, няня и Матрёна Филимоновна успели задать ей несколько вопросов, не терпящих отлагательств и на которые только она могла ответить: что надеть детям на прогулку? Давать ли им ещё молока? Не пора ли искать нового повара?

– Ах, оставьте, оставьте меня! – сказала она и, вернувшись в спальню, снова села на то же место, где говорила с мужем, сжала похудевшие руки, с которых спадали кольца, и принялась перебирать в памяти весь разговор. "Уехал! Но чем всё закончилось у него с ней? – думала она. – Неужели он встречается с ней? Почему я не спросила его? Нет, нет, примирение невозможно. Даже если мы и останемся в одном доме – мы чужие. Навсегда чужие! – повторила она снова с особенным значением это страшное для неё слово. – А как я любила, Боже мой, как я любила его!... Как я любила! И разве я теперь не люблю его? Может быть, даже больше, чем прежде? Ужасно, главное, то…" – начала она, но не закончила свою мысль, потому что в дверях появилась Матрёна Филимоновна.

– Может, заказать доставку еды? – спросила она. – А то, как вчера, дети до шести вечера голодные сидели.

– Хорошо, сейчас выйду и закажу. И молоко свежее пусть привезут.

И Дарья Александровна погрузилась в заботы дня и утопила в них на время своё горе.

V.

Степан Аркадьевич в школе учился неплохо, был способным, но ленивым и непоседливым, поэтому и выпустился не в первых рядах. Однако, несмотря на его склонность к развлечениям, невысокий чин и относительно молодой возраст, он занимал престижную и хорошо оплачиваемую должность начальника отдела в одном из московских ведомств. Эту должность он получил благодаря мужу своей сестры Анны, Алексею Александровичу Каренину, который занимал высокий пост в министерстве, курировавшем это ведомство. Впрочем, даже если бы Каренин не продвинул своего шурина, Степан Аркадьевич через сотню других связей – братьев, сестер, родственников, дядей, теть – все равно получил бы эту должность или другую, с зарплатой тысяч в пятьсот, которая ему была необходима, так как его финансовые дела, несмотря на достаток жены, оставляли желать лучшего.

Половина Москвы и Петербурга были родственниками или приятелями Степана Аркадьевича. Он принадлежал к кругу людей, которые всегда были и оставались влиятельными. Треть чиновников старой закалки были друзьями его отца и помнили его еще ребенком; другая треть была с ним на короткой ноге, а оставшаяся треть – просто хорошими знакомыми. Следовательно, люди, распределявшие блага в виде должностей, подрядов, лицензий и тому подобного, были его приятелями и не могли его обойти. Облонскому не нужно было особо стараться, чтобы получить выгодное место; достаточно было не отказываться, не завидовать, не ссориться и не обижаться, чего он, по своей доброте, никогда и не делал. Ему показалось бы смешным, если бы ему сказали, что он не получит должность с нужным окладом, тем более что он не претендовал на что-то экстраординарное; он хотел лишь того, что получали его ровесники, а исполнять такую работу он мог не хуже любого другого.

Степана Аркадьевича любили все, кто его знал, за его добрый, веселый нрав и безусловную порядочность. В его привлекательной, открытой внешности, блестящих глазах, темных бровях, волосах, свежем цвете лица было что-то, что располагало к нему людей. "А, Стива! Облонский! Вот и он!" – почти всегда с радостной улыбкой говорили при встрече с ним. Даже если после разговора с ним оказывалось, что ничего особенно радостного не произошло, на следующий день или через день все снова радовались встрече с ним.

За три года работы начальником отдела в одном из московских ведомств Степан Аркадьевич заслужил, помимо любви, еще и уважение коллег, подчиненных, начальства и всех, кто имел с ним дело. Главные качества Степана Аркадьевича, обеспечившие ему это всеобщее уважение на службе, заключались, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной на осознании собственных недостатков; во-вторых, в абсолютной либеральности, не той, о которой он читал в новостных Telegram-каналах, а той, что была у него в крови и с которой он относился ко всем людям одинаково, вне зависимости от их социального статуса и положения; и, в-третьих – самое главное – в полном равнодушии к делу, которым он занимался, благодаря чему он никогда не проявлял излишнего рвения и не совершал ошибок.

Занимая третий год должность начальника отдела в одном из департаментов московской мэрии, Степан Аркадьевич снискал не только любовь, но и уважение коллег, подчиненных, начальства и всех, кто имел с ним дело. Главные качества Степана Аркадьевича, обеспечившие ему это всеобщее уважение по службе, заключались, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной на осознании собственных недостатков; во-вторых, в совершенной толерантности, не той, о которой он читал в новостных Telegram-каналах, а той, что была у него в крови и с которой он совершенно ровно и одинаково относился ко всем людям, независимо от их статуса и происхождения; и, в-третьих – главное – в совершенном равнодушии к той работе, которой он занимался, вследствие чего он никогда не перегорал и не совершал грубых ошибок.

Приехав на служебной машине к зданию мэрии, Степан Аркадьевич, провожаемый почтительным охранником с его неизменным портфелем, прошел в свой небольшой кабинет, надел пиджак и вошел в зал совещаний. Сотрудники и секретари все встали, приветливо и уважительно кланяясь. Степан Аркадьевич торопливо, как всегда, прошел к своему месту, пожал руки коллегам и сел. Он пошутил и перекинулся парой слов, ровно столько, сколько было прилично, и начал совещание. Никто лучше Степана Аркадьевича не умел найти ту грань между непринужденностью, простотой и официальным тоном, которая необходима для приятной и продуктивной работы. Секретарь весело и почтительно, как и все в присутствии Степана Аркадьевича, подошел с документами и проговорил тем фамильярно-либеральным тоном, который был введен Степаном Аркадьевичем:

– Мы таки получили ответ из Пензенской областной администрации. Вот, пожалуйста…

– Наконец-то? – проговорил Степан Аркадьевич, закладывая палец в нужную страницу. – Ну-с, господа… – И совещание началось.

«Если бы они знали, – думал он, с важным видом склонив голову, слушая доклад, – каким виноватым мальчишкой полчаса назад был их начальник!» – И глаза его смеялись при чтении доклада. До двух часов совещание должно было идти без перерыва, а в два часа – кофе-брейк.

Еще не было двух часов, когда большие стеклянные двери зала совещаний вдруг распахнулись, и кто-то вошел. Все участники, сидевшие под портретом президента и у зеркальной стены, обрадовавшись перерыву в рутине, обернулись к двери; но охранник, стоявший у входа, тут же выпроводил вошедшего и закрыл за ним стеклянную дверь.

Когда доклад был закончен, Степан Аркадьевич встал, потянувшись и, отдавая дань либеральности времени, достал в зале совещаний электронную сигарету и направился в свой кабинет. Два его товарища, старый служака Никитин и референт Гриневич, вышли вместе с ним.

– После кофе-брейка успеем закончить, – сказал Степан Аркадьевич.

– Еще как успеем! – ответил Никитин.

– А жук еще тот этот Фомин, – сказал Гриневич об одном из лиц, участвовавших в деле, которое они разбирали.

Степан Аркадьевич поморщился на слова Гриневича, давая этим понять, что неприлично преждевременно выносить суждения, и ничего ему не ответил.

– Кто это входил? – спросил он у охранника.

– Какой-то, ваше превосходительство, без спросу ворвался, пока я отвернулся. Вас спрашивал. Я говорю: когда выйдут участники совещания, тогда…

– Где он?

– Да вроде вышел в коридор, а то все тут ходил. Этот самый, – сказал охранник, указывая на крепкого широкоплечего человека с кудрявой бородой, который, не снимая вязаной шапки, быстро и легко взбегал наверх по стертым ступенькам каменной лестницы. Один из спускавшихся вниз с папкой документов худощавый чиновник, приостановившись, неодобрительно посмотрел на ноги бегущего и потом вопросительно взглянул на Облонского.

— Да он в коридор вышел, а то всё тут слонялся. Этот… — сказал охранник, кивнув на крепкого, широкоплечего мужчину с кудрявой бородой, который, не снимая вязаной шапки, быстро поднимался по затёртым ступеням лестницы. Один из спускавшихся чиновников с портфелем остановился, недовольно посмотрел на ноги бегущего и вопросительно взглянул на Облонского.

Степан Аркадьевич стоял у лестницы. Его добродушное лицо, выглядывающее из-за воротника куртки, засияло ещё ярче, когда он узнал поднимавшегося.

— Точно! Лёвин, наконец-то! — произнёс он с дружелюбной насмешкой, оглядывая приближающегося. — Как это тебя не стошнило искать меня в этом гадюшнике? — сказал Степан Аркадьевич, пожимая руку и целуя приятеля. — Давно приехал?