Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 3)

— Не знаю, — сказала она. — Она сказала не учиться, а идти гулять с Анной Петровной к бабушке.

— Ну, иди, моя Танюша. Ах да, погоди, — сказал он, всё ещё держа её за руку.

Он взял с камина, куда вчера положил, коробку конфет и дал ей две, выбрав её любимые – шоколадную и помадную.

— Грише? — спросила дочь, показывая на шоколадную.

— Да, да. — И ещё раз погладив её по плечу, он поцеловал её в волосы и шею и отпустил.

— Машина ждёт, — сказал Матвей. — И посетительница, — добавил он.

— Давно? — спросил Стива.

— С полчаса.

— Сколько раз тебе говорить, докладывать сразу!

— Да надо же вам хоть кофе выпить, — сказал Матвей тем дружески-грубым тоном, на который нельзя было обижаться.

— Ладно, зови её скорее, — сказал Облонский, морщась от досады.

Посетительница, жена мобилизованного, просила о чём-то невозможном и бестолковом, но Стива, как обычно, усадил её, внимательно, не перебивая, выслушал и дал подробный совет, к кому и как обратиться, и даже быстро и складно своим крупным, красивым и чётким почерком написал записку человеку, который мог ей помочь. Отпустив её, Стива взял куртку и остановился, вспоминая, не забыл ли чего. Оказалось, что он не забыл ничего, кроме того, что хотел забыть, – жену.

"Да, точно!" Он опустил голову, и его красивое лицо стало печальным. "Идти или не идти?" – спрашивал он себя. И внутренний голос говорил ему, что идти не нужно, что кроме фальши там ничего не будет, что исправить их отношения невозможно, потому что невозможно сделать её снова привлекательной и желанной, или его – стариком, неспособным любить. Кроме фальши и лжи, ничего не получится; а фальшь и ложь были противны его натуре.

"Но когда-нибудь же надо; не может же так всё остаться", – сказал он, стараясь придать себе смелости. Он выпрямил спину, достал стик, закурил, затянулся пару раз, бросил его в пепельницу и быстрыми шагами прошёл в спальню жены.

IV.

Дарья Александровна, в поношенной кофточке и с кое-как заколотыми на затылке тонкими косичками – когда-то густые волосы сильно поредели, – с осунувшимся лицом и большими, от худобы казавшимися огромными, испуганными глазами, стояла посреди комнаты, заваленной вещами, перед открытым шкафом. Она что-то выбирала. Услышав шаги мужа, замерла, уставившись на дверь, тщетно пытаясь придать лицу строгое и презрительное выражение. Она чувствовала, как боится его и этой встречи. Только что в который раз за эти три дня пыталась собрать детские и свои вещи, чтобы уехать к матери, – и снова не смогла решиться. Но и сейчас, как и прежде, твердила себе, что так дальше нельзя, что нужно что-то предпринять, наказать его, пристыдить, отомстить хотя бы малой толикой той боли, что он ей причинил. Она все еще говорила, что уйдет от него, но чувствовала, что это невозможно. Невозможно, потому что не могла перестать считать его своим мужем и любить его. К тому же, понимала, что если здесь, в своем доме, она едва успевает следить за пятью детьми, то там, куда она поедет со всеми ними, им будет еще хуже. Да и за эти три дня младший заболел, отравившись каким-то негодным бульоном, а остальные вчера остались почти без обеда. Уехать невозможно, это ясно. Но, обманывая себя, она все же перебирала вещи, делая вид, что собирается.

Увидев мужа, она опустила руку в ящик шкафа, словно что-то ища, и обернулась к нему, только когда он подошел совсем близко. Но лицо ее, которому она хотела придать строгое и решительное выражение, выражало лишь растерянность и страдание.

– Долли! – произнес он тихим, робким голосом. Втянул голову в плечи, стараясь выглядеть жалким и покорным, но все равно сиял свежестью и здоровьем.

Она быстрым взглядом окинула с головы до ног его цветущую фигуру. "Да, он счастлив и доволен! – подумала она. – А я?... И эта противная доброта, за которую все его так любят и хвалят; я ненавижу эту его доброту", – подумала она. Рот ее сжался, мускул щеки задергался на правой стороне бледного, измученного лица.

– Что тебе нужно? – спросила она быстрым, чужим, грудным голосом.

– Долли! – повторил он с дрожью в голосе. – Анна сегодня приезжает.

– Ну и что мне? Я не могу ее принять! – вскрикнула она.

– Но надо же как-то, Долли...

– Уйди, уйди, уйди, – не глядя на него, закричала она, словно этот крик был вызван физической болью.

Степан Аркадьич мог быть спокоен, когда думал о жене, мог надеяться, что все "образуется", как говорил Матвей, и мог спокойно читать новости в Телеграме и пить кофе. Но, увидев ее измученное, страдальческое лицо, услышав этот звук голоса – покорный судьбе и отчаянный, – у него перехватило дыхание, что-то подступило к горлу, и глаза его заблестели слезами.

– Боже мой, что я наделал! Долли! Ради бога!.. Ведь... – он не мог продолжать, рыдание сдавило горло.

Она захлопнула дверцу шкафа и взглянула на него.

– Долли, что я могу сказать?... Одно: прости, прости... Вспомни, разве девять лет жизни не могут искупить минуты, минуты...

Она опустила глаза и слушала, ожидая, что он скажет, словно умоляя его как-нибудь ее разуверить.

– Минуты увлечения... – выговорил он и хотел продолжать, но при этом слове, словно от физической боли, снова поджались ее губы и снова запрыгал мускул щеки на правой стороне лица.

— Минуты увлечения… — пробормотал он и осекся. От этих слов у нее снова дернулась щека, словно от острой боли.

— Уйди! Уйди отсюда! — крикнула она еще отчаяннее. — Не говори мне про свои увлечения и про свою грязь!

Она хотела уйти, но покачнулась и схватилась за спинку стула. Лицо его расплылось, губы задрожали, глаза наполнились слезами.

— Долли! — проговорил он, всхлипывая. — Ради бога, подумай о детях! Они ни в чем не виноваты. Я виноват, накажи меня! Скажи, как мне искупить вину? Я все готов! Я виноват, не передать словами, как виноват! Но, Долли, прости!

Она села. Он слышал ее тяжелое, прерывистое дыхание, и ему было невыразимо жаль ее. Она несколько раз пыталась заговорить, но не могла. Он ждал.

— Ты вспоминаешь о детях, чтобы поиграть с ними, а я помню и знаю, что они теперь… сломаны, — сказала она, словно повторяя фразу, которую твердила себе последние дни.

Она обратилась к нему на «ты», и он с благодарностью посмотрел на нее, потянулся, чтобы взять ее руку, но она с отвращением отдернула ее.

— Я помню о детях и поэтому все на свете отдам, чтобы спасти их. Но я сама не знаю, как их спасти: увезти от отца или оставить с таким отцом… с таким! Ну скажи, после всего… после этого, разве возможно нам жить вместе? Разве это возможно? Скажи мне, разве это возможно? — повторяла она, повышая голос. — После того, как мой муж, отец моих детей, заводит интрижку с волонтеркой, помогающей детям…

— Но что же делать? Что делать? — говорил он жалким голосом, сам не понимая, что говорит, и все ниже опуская голову.

— Ты мне противен! Отвратителен! — закричала она, распаляясь все больше. — Твои слезы — вода! Ты никогда не любил меня! В тебе нет ни сердца, ни порядочности! Ты мне мерзок, гадок, чужой! Да, чужой совсем! — с болью и злобой произнесла она это страшное для нее слово — чужой.

Он посмотрел на нее, и злоба, исказившая ее лицо, испугала и поразила его. Он не понимал, что его жалость к ней только раздражает ее. Она видела в нем сожаление, но не любовь. «Нет, она ненавидит меня. Она не простит», — подумал он.

— Это ужасно! Ужасно! — проговорил он.

В это время в соседней комнате заплакал ребенок. Дарья Александровна вздрогнула, прислушалась, и лицо ее вдруг смягчилось.

Она словно очнулась на несколько секунд, не понимая, где она и что ей делать, и, быстро встав, направилась к двери.

«Ведь она любит моего ребенка, — подумал он, заметив перемену в ее лице при звуке плача, — моего ребенка! Как же она может ненавидеть меня?»

— Долли, еще одно слово, — проговорил он, идя за ней.

— Если ты пойдешь за мной, я позову людей! Детей позову! Пусть все знают, какой ты… какой ты! Я уезжаю сегодня же, а ты живи здесь со своей… со своей!

И она вышла, хлопнув дверью.

Степан Аркадьевич вздохнул, вытер лицо и тихими шагами вышел из комнаты. «Матвей говорит: все наладится. Но как? Я даже не вижу возможности. Ах, ах, какой кошмар! И как пошло она кричала, — говорил он себе, вспоминая ее крик и слова: "чужой". — И, может быть, дети слышали! Ужасно пошло, ужасно». Степан Аркадьевич постоял несколько секунд один, вытер глаза, вздохнул и, расправив плечи, вышел из комнаты.

Степан Аркадьевич вздохнул, провёл рукой по лицу и тихими шагами вышел из комнаты. "Матвей говорит, всё уладится; но как? Я даже не представляю. Ах, какой кошмар! И как пошло она кричала, – думал он, вспоминая её крик и слова: сволочь и любовница. – И, возможно, девочки слышали! Ужасно пошло, ужасно". Степан Аркадьевич постоял несколько секунд в одиночестве, протёр глаза, вздохнул и, расправив плечи, вышел из комнаты.

Была пятница, и в столовой мастер из "Точного времени" настраивал умные часы. Степан Аркадьевич вспомнил свою шутку об этом аккуратном лысоватом мастере, что тот "сам как часы, запрограммирован на всю жизнь, чтобы настраивать время", – и улыбнулся. Степан Аркадьевич любил удачную шутку. "А может, и правда всё уладится! Хорошее слово: уладится, – подумал он. – Надо будет рассказать кому-нибудь".

– Матвей! – крикнул он. – Приготовь там всё в гостиной для Анны Аркадьевны, – сказал он появившемуся Матвею.