Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 2)

— Что там, Мария Филимоновна? — спросил Олег, выходя в коридор.

Он понимал, что виноват перед женой, и мучился от этого. Но странно, почти все в доме, даже тетя Маша, которая всегда была на стороне Ирины, относились к нему с пониманием.

— Что случилось? — спросил он устало.

— Пойдите, Олег, попросите прощения еще раз. Может, она смягчится. Видно, как ей тяжело, да и дома все кувырком. О детях подумайте. Попросите прощения. Что тут еще сделаешь! Сам знаешь...

— Да она же не захочет меня видеть...

— А вы все равно сделайте. Бог милостив, молитесь.

— Ладно, иди, — сказал Олег, вдруг покраснев. — Матвей, давай одеваться, — решительно сбросил он домашний халат.

Матвей, его помощник по хозяйству, уже держал наготове свежую футболку, словно сдувая с нее невидимые пылинки, и с видимым удовольствием помог Олегу ее надеть.

***

Одевшись, Олег брызнул на себя немного одеколона, поправил рукава футболки, привычным движением рассовал по карманам ключи, телефон, зажигалку, часы и, встряхнув руками, почувствовал себя немного бодрее. Несмотря на все проблемы, он ощущал прилив сил. Он вышел в кухню, где его уже ждал кофе, а рядом – рабочие документы.

Он просмотрел сообщения в телефоне. Одно было особенно неприятным – от поставщика стройматериалов для его небольшого бизнеса. Сейчас, пока он не помирится с женой, сложно было принимать решения. Но больше всего его раздражало, что в ситуацию вмешивались деньги. Сама мысль, что он может стремиться к примирению ради бизнеса, казалась ему отвратительной.

Закончив с сообщениями, Олег открыл ноутбук и просмотрел рабочие документы. Быстро пробежав глазами два отчета, он сделал несколько пометок и, отодвинув ноутбук, взялся за кофе. Сделав глоток, он открыл новостной Telegram-канал и углубился в чтение.

Олег читал либеральный канал, не самый радикальный, но отражающий взгляды большинства. Хотя политика его не особо интересовала, он старался быть в курсе событий и придерживался тех взглядов, которые были популярны в обществе и отражались в этом канале. Он не менял свои убеждения резко, скорее они менялись постепенно, вместе с общественным мнением.

Степан Аркадьевич подписывался на новостной Telegram-канал, не самый оппозиционный, но вполне в духе времени. Хотя ни политика, ни экономика, ни культура как таковые его особо не занимали, он придерживался взглядов, которые транслировал этот канал, и менял их, когда менял их канал. Вернее, даже не менял, а они как-то сами собой трансформировались.

Степан Аркадьевич не выбирал ни убеждения, ни политическую ориентацию – они сами к нему приходили. Как он не выбирал, какую куртку носить – брал то, что в тренде. А иметь какое-то мнение, живя в обществе и испытывая потребность хоть иногда напрягать извилины, было так же необходимо, как иметь водительские права. Если и была причина, по которой он предпочитал либеральные взгляды консервативным, которых придерживались многие из его круга, то не потому, что считал их более разумными, а потому, что они лучше соответствовали его образу жизни. Либералы писали, что в стране все плохо, и действительно, у Степана Аркадьевича долгов было полно, а денег постоянно не хватало. Либералы намекали, что традиционная семья – это пережиток прошлого, и ее нужно реформировать, и действительно, семейная жизнь доставляла Степану Аркадьевичу мало радости, заставляла его врать и притворяться, что было противно его натуре. Либералы говорили, что религия – это для бабушек и впечатлительных граждан, и действительно, Степан Аркадьевич не мог вынести без скуки даже короткую службу в церкви и не понимал, зачем все эти пафосные речи о загробной жизни, когда и на этой неплохо бы устроиться. К тому же, Степану Аркадьевичу, любившему острую шутку, было приятно иногда подколоть какого-нибудь патриота, заявив, что если уж гордиться предками, то не стоит останавливаться на Рюрике, а надо признать своим пращуром обезьяну. Так что либеральный канал стал для Степана Аркадьевича привычкой, и он любил его, как кальян после ужина, за приятный туман, который он напускал в его голове. Он прочел аналитическую статью о том, что не стоит паниковать из-за того, что добровольцы с фронта якобы угрожают стабильности, и что правительству не нужно закручивать гайки, а наоборот, «по нашему мнению, опасность кроется не в мнимых радикалах, а в косности чиновников, тормозящей развитие страны», и так далее. Он прочел и другую статью, экономическую, в которой критиковались действия Минфина. Со свойственной ему сообразительностью он понимал, кто кому и зачем вставляет шпильки, и это, как всегда, доставляло ему некоторое удовольствие. Но сегодня это удовольствие омрачалось воспоминаниями о разговоре с домработницей и о том, что дома все не слава богу. Он прочел и о том, что какой-то важный чиновник улетел в Дубай, и о новых разработках в области БПЛА, и о продаже подержанного электросамоката, и о знакомстве с девушкой; но эти новости не доставляли ему, как прежде, тихого, иронического наслаждения.

Игорь Петрович не выбирал ни политическую ориентацию, ни убеждения. Они сами к нему приходили, как новая модель смартфона – просто брал то, что в тренде. В его кругу, с его потребностью хоть как-то занимать голову, иметь позицию было так же естественно, как носить брендовую куртку. Если и была причина, по которой он склонялся к условно либеральным взглядам, а не к консервативным, которых тоже хватало среди знакомых, то не потому, что считал их более разумными. Просто они лучше соответствовали его образу жизни.

"Либералы" в Telegram-каналах писали, что в России все плохо. И действительно, у Игоря Петровича кредитов было полно, а денег постоянно не хватало. "Либералы" намекали, что брак – это устаревший институт, который нужно реформировать. И правда, семейная жизнь приносила мало радости, заставляла врать и притворяться, что было противно его натуре. "Либералы" говорили, или, скорее, подразумевали, что религия – это для тех, кто не может сам себя контролировать. И Игорь Петрович не мог выдержать без скуки даже короткий молебен и не понимал, зачем все эти пафосные речи о загробной жизни, когда и на этой неплохо бы устроиться. К тому же, любившему пошутить Игорю Петровичу нравилось иногда поставить в тупик какого-нибудь патриота заявлением, что если уж гордиться историей, то не стоит останавливаться на Рюрике, а нужно признать своим предком обезьяну.

Так что либеральное направление стало привычкой, и он любил свой новостной агрегатор, как кальян после ужина, за легкий туман в голове. Он прочел аналитическую статью, где говорилось, что совершенно напрасно поднимается паника о том, что, мол, волонтеры с фронта угрожают поглотить все государственные структуры, и что правительство должно принять меры для подавления этой крамолы. Напротив, "по нашему мнению, опасность исходит не от мнимых добровольцев, а от бюрократии, тормозящей прогресс". И так далее. Прочел он и финансовый обзор, где упоминались какие-то западные экономисты и критиковалось министерство финансов. Со свойственной ему сообразительностью, он понимал, кто, кого и за что критикует, и это, как всегда, доставляло ему удовольствие. Но сегодня это удовольствие омрачалось воспоминаниями о вчерашнем разговоре с тещей и о том, что дома полный раздрай. Прочел он и о том, что какой-то чиновник уехал лечиться за границу, и о новой модели дрона-камикадзе, и о продаже подержанного внедорожника, и о знакомстве с девушкой. Но эти сведения не доставляли ему, как прежде, тихого, иронического удовольствия.

Дочитав новости, допив вторую чашку кофе и доев бутерброд с колбасой, он встал, стряхнул крошки с футболки и, расправив плечи, натянул дежурную улыбку. Не потому, что у него на душе было что-то особенно приятное – улыбку вызвало хорошее пищеварение.

Но эта улыбка тут же напомнила ему обо всем, и он задумался.

Два детских голоса (Игорь Петрович узнал голоса Миши, младшего сына, и Кати, старшей дочери) послышались за дверью. Они что-то тащили и уронили.

– Я же говорила, что нельзя столько всего грузить на этот дрон, – кричала девочка, – теперь собирай!

— Я же говорила, нельзя так возить людей на "буханке"! — кричала дочка, передразнивая кого-то. — Теперь вот, расхлёбывай!

"Всё кувырком, – подумал Стива, – дети сами по себе". Он подошёл к ним и позвал. Они тут же бросили свой "автопарк" из коробок и прибежали к нему.

Любимица-дочь, не раздумывая, кинулась к нему, обняла за шею и повисла, как обычно, радуясь знакомому запаху его одеколона. Наконец, расцеловав его покрасневшее от наклона и сияющее нежностью лицо, она отпустила его и собралась убежать, но он её задержал.

— Мама где? — спросил он, поглаживая её гладкую шейку. — Здравствуй, — сказал он сыну, улыбаясь.

Он знал, что сына любит меньше, и всегда старался быть ровным, но мальчик чувствовал это и не ответил на его холодную улыбку.

— Мама? Встала уже, — ответила дочь.

Стива вздохнул. "Опять всю ночь не спала", – подумал он.

— Ну и как она? Весёлая?

Дочка знала, что родители поссорились, и что мама не может быть весёлой, и что папа это знает, и что он притворяется, спрашивая так легко. Она покраснела за него. Он тут же это понял и тоже покраснел.