Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 50)

– Ах, как мило! – сказала она, подавая руку мужу и улыбкой здороваясь с Михаилом Васильевичем, – Ты с ночевкой, надеюсь? – было первое слово, которое подсказал ей дух обмана, – а теперь едем вместе. Только жаль, что я обещала Бетси. Она за мной заедет.

Алексей Александрович поморщился при имени Бетси.

– О, я не стану разлучать неразлучных, – сказал он своим обычным шутливым тоном. – Мы поедем с Михаилом Васильевичем. Мне и доктор велел больше двигаться. Я пройдусь пешком и буду воображать, что я на курорте.

– Спешить некуда, – сказала Анна. – Хотите чаю? – Она позвонила.

– Подайте чай и скажите Сереже, что Алексей Александрович приехал. Ну, что, как твое здоровье? Михаил Васильевич, вы у меня не были; посмотрите, как у меня хорошо на балконе, – говорила она, обращаясь то к одному, то к другому.

Она говорила очень просто и естественно, но слишком много и слишком быстро. Она сама чувствовала это, тем более что в любопытном взгляде, которым взглянул на нее Михаил Васильевич, она заметила, что он как будто наблюдал за ней.

Михаил Васильевич тут же вышел на террасу.

Она села рядом с мужем.

– Ты не очень хорошо выглядишь, – сказала она.

— Ты как-то неважно выглядишь, — заметила она.

— Да, — ответил он. — Сегодня приходил врач, отнял целый час. Чувствую, кто-то из друзей надоумил его: так уж им дорого мое здоровье...

— И что он сказал?

Она расспрашивала о здоровье, о работе, уговаривала отдохнуть, пожить у неё за городом.

Говорила она всё это быстро, весело, глаза блестели, но Алексей Александрович больше не придавал значения её тону. Он слышал только слова и воспринимал их буквально. Отвечал просто, даже с шуткой. В разговоре не было ничего особенного, но Анна потом не могла вспоминать эту короткую сцену без мучительного стыда.

Вошёл Серёжа, за ним гувернантка. Если бы Алексей Александрович обратил внимание, он бы заметил робкий, растерянный взгляд, которым Серёжа посмотрел сначала на отца, потом на мать. Но он не хотел ничего видеть и не видел.

— А, молодой человек! Как вырос. Совсем взрослый становится. Здравствуй, молодой человек.

И он протянул руку испуганному Серёже.

Серёжа, и раньше робевший перед отцом, теперь, после того как Алексей Александрович стал называть его «молодым человеком» и после его размышлений о том, кто Вронский — друг или враг, сторонился отца. Он оглянулся на мать, словно прося защиты. С матерью ему было хорошо. Алексей Александрович, разговаривая с гувернанткой, держал сына за плечо, и Серёже было так неловко, что Анна видела: он вот-вот заплачет.

Анна, покрасневшая в момент появления сына, заметив неловкость Серёжи, быстро вскочила, убрала руку Алексея Александровича с плеча сына, поцеловала Серёжу и увела его на террасу, тут же вернувшись.

— Ой, мне пора уже, — сказала она, взглянув на часы. — Что-то Бетси не едет!...

— Да, — сказал Алексей Александрович, вставая и потирая руки. — Я заехал денег тебе привезти, а то, как говорится, обещаниями сыт не будешь, — сказал он. — Наверное, нужно.

— Нет, не нужно… да, нужно, — ответила она, не глядя на него и краснея до корней волос. — Ты, наверное, заедешь сюда после скачек?

— Обязательно! — ответил Алексей Александрович. — А вот и петергофская красавица, княгиня Тверская, — добавил он, посмотрев в окно на подъезжавший внедорожник с тонированными стеклами. — Какая машина! Прелесть! Ну, тогда и я поеду.

Княгиня Тверская не вышла из машины. У подъезда выскочил охранник в строгом костюме.

— Я иду, прощайте! — сказала Анна, поцеловала сына, подошла к Алексею Александровичу и протянула ему руку. — Спасибо, что заехал.

Алексей Александрович поцеловал её руку.

— Ну, до свидания. Заезжай на чай, буду рада! — сказала она и вышла, сияющая и весёлая. Но, как только она перестала видеть его, она почувствовала то место на руке, к которому прикоснулись его губы, и с отвращением вздрогнула.

XXVIII.

Когда Алексей Александрович появился на ивенте, Анна уже сидела в VIP-ложе рядом с Бетси, где собирался весь бомонд. Она увидела мужа издалека. Два человека – муж и любовник – были для нее двумя полюсами жизни, и она почти физически чувствовала их приближение. Она издали заметила мужа и невольно следила за ним в толпе. Она видела, как он подходил к ложе, то снисходительно отвечая на заискивающие приветствия, то дружелюбно, рассеянно здороваясь с равными, то выжидая взгляда влиятельных людей и снимая свою шляпу, которая давила на уши. Она знала все эти приемы, и они были ей отвратительны. «Одно честолюбие, одно желание пробиться – вот всё, что есть в его душе, – думала она, – а высокие материи, любовь к просвещению, мораль – лишь инструменты для достижения цели».

По его взгляду на женскую часть ложи (он смотрел прямо на нее, но не узнавал жену в море шелка, лент, перьев, сумочек и цветов) она поняла, что он искал ее; но она нарочно не замечала его.

– Алексей Александрович! – крикнула ему Бетси, – вы, наверное, не видите жену; вот она!

Он улыбнулся своей холодной улыбкой.

– Здесь столько всего, что глаза разбегаются, – сказал он и вошел в ложу. Он улыбнулся жене, как должен улыбаться муж, встречая жену, с которой он только что виделся, и поздоровался с Бетси и другими знакомыми, уделив каждому должное внимание: пошутил с дамами и обменялся приветствиями с мужчинами. Внизу, у ложи, стоял уважаемый Алексеем Александровичем генерал-адъютант, известный своим умом и образованием. Алексей Александрович заговорил с ним.

Был перерыв между заездами, и ничто не мешало разговору. Генерал-адъютант критиковал гонки дронов. Алексей Александрович возражал, защищая их. Анна слушала его ровный голос, не пропуская ни слова, и каждое слово казалось ей фальшивым и резало слух.

Когда начался финальный заезд, она наклонилась вперед и, не отрывая глаз, смотрела на пилота Вронского, готовящегося к старту, и в то же время слышала этот отвратительный, неумолкающий голос мужа. Она мучилась страхом за Вронского, но еще больше мучилась голосом мужа со знакомыми интонациями.

«Я плохая жена, я пропащая женщина, – думала она, – но я не люблю лгать, я не переношу лжи, а его пища – это ложь. Он всё знает, всё видит; что же он чувствует, если может так спокойно говорить? Убил бы он меня, убил бы Вронского, я бы уважала его. Но нет, ему нужны только ложь и приличие», – говорила себе Анна, не думая о том, чего именно она хотела от мужа, каким бы она хотела его видеть. Она не понимала и того, что эта нынешняя словоохотливость Алексея Александровича, так раздражавшая ее, была лишь выражением его внутренней тревоги и беспокойства. Как ребенок, ударившись, начинает прыгать, чтобы заглушить боль, так для Алексея Александровича было необходимо интеллектуальное движение, чтобы заглушить те мысли о жене, которые в ее присутствии, в присутствии Вронского и при постоянном повторении его имени требовали к себе внимания. А как ребенку естественно прыгать, так и ему было естественно хорошо и умно говорить. Он говорил:

– Я дура, просто конченая, – думала она. – Но врать не могу, терпеть не могу ложь, а для него ложь – это как воздух. Он же всё понимает, всё видит. И что он чувствует, раз может так спокойно говорить? Лучше бы убил меня, убил этого… этого волонтёра. Тогда бы я его уважала. Но нет, ему важны только приличия и чтобы всё выглядело пристойно, – говорила себе Анна, толком не понимая, чего именно она ждёт от мужа, каким хочет его видеть.

Она не понимала и того, что эта его нынешняя болтливость, которая её так раздражала, была просто способом справиться с тревогой. Как ребёнок, который упал и больно ударился, начинает бегать и прыгать, чтобы заглушить боль, так и ему нужно было постоянно что-то говорить, чтобы не думать о жене, о её… этих встречах, о постоянном упоминании его имени. А как ребёнку естественно прыгать, так и ему было естественно говорить умно и красиво.

– Риск на этих военных соревнованиях, в этих танковых манёврах – это неизбежная часть процесса, – говорил он. – Если наша армия может похвастаться успехами в танковых сражениях, то только потому, что мы исторически развивали эту силу, и технику, и людей. Спорт, на мой взгляд, имеет огромное значение, а мы, как всегда, видим только верхушку айсберга.

– Не верхушку, – сказала одна дама. – Говорят, у одного танкиста компрессионный перелом позвоночника.

Алексей Петрович улыбнулся своей фирменной улыбкой, которая только обнажала зубы, но ничего не выражала.

– Допустим, это не верхушка, – сказал он. – Но это издержки профессии, так сказать. Но дело не в этом, – и он снова повернулся к генералу, с которым до этого серьёзно разговаривал. – Не забывайте, что в соревнованиях участвуют военные, которые сами выбрали эту профессию. И согласитесь, у каждой профессии есть своя тёмная сторона. Это входит в обязанности военного. А вот эти бои без правил или коррида – это признак варварства. А профессиональный спорт – это признак развития.

– Нет, я больше не поеду, слишком это всё волнительно, – сказала одна из дам. – Правда, Анна?

– Волнует, но невозможно оторваться, – сказала другая. – Если бы я жила в Древнем Риме, я бы ни одного гладиаторского боя не пропустила.

Анна ничего не ответила и, не отрываясь, смотрела в бинокль в одну точку.