Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 51)

В это время мимо проходил генерал. Прервав речь, Алексей Петрович быстро, но с достоинством встал и низко поклонился.

– Сами не участвуете? – пошутил генерал.

– У меня своя гонка, посложнее, – почтительно ответил Алексей Петрович.

И хотя ответ ничего не значил, генерал сделал вид, что получил мудрый совет от умного человека и прекрасно понял смысл сказанного.

– Есть две стороны, – снова начал Алексей Петрович, – участники и зрители. И любовь к таким зрелищам – это верный признак невысокого уровня развития для зрителей, я согласен, но…

– Дамы, пари! – послышался голос Степана Аркадьевича, который обращался к Бетси. – За кого ставите?

– Мы с Анной за Кузовлева, – ответила Бетси.

– А я за этого… волонтёра. Пара перчаток.

– Идёт!

– А как красиво, правда?

Алексей Петрович помолчал, пока говорили вокруг, но тут же снова начал:

– Я согласен, но мужественные игры… – начал он.

– Я согласен, но эти игры в патриотизм… – продолжал он было.

Но тут объявили о начале заездов, и все разговоры стихли. Иван Петрович тоже замолчал, все встали и повернулись к трассе. Иван Петрович не интересовался гонками дронов и потому не смотрел на них, а рассеянно обводил зрителей усталым взглядом. Взгляд его остановился на Марине.

Лицо ее было бледным и напряженным. Она, очевидно, не видела ничего и никого, кроме одного. Рука ее судорожно сжимала ремешок сумки, и она словно затаила дыхание. Он посмотрел на нее и поспешно отвел взгляд, оглядывая другие лица.

«Да вот и эта дама, и другие тоже очень взволнованы; это вполне естественно», – сказал себе Иван Петрович. Он старался не смотреть на нее, но взгляд его невольно возвращался к ней. Он снова вглядывался в ее лицо, стараясь не читать того, что так ясно было на нем написано, и против воли своей с ужасом читал на нем то, чего он не хотел знать.

Первая авария, когда дрон Кузнецова рухнул на трассу, взволновала всех, но Иван Петрович ясно видел на бледном, торжествующем лице Марины, что дрон того, на кого она смотрела, не упал. Когда после того, как Макаров и Волков прошли сложный участок, следующий пилот врезался в ограждение и его дрон разбился вдребезги, и по толпе пронесся вздох ужаса, Иван Петрович видел, что Марина даже не заметила этого и с трудом поняла, о чем говорят вокруг. Но он все чаще и чаще, и с большим упорством вглядывался в нее. Марина, вся поглощенная зрелищем полета дрона Волкова, почувствовала сбоку устремленный на себя взгляд холодных глаз мужа.

Она оглянулась на мгновение, вопросительно посмотрела на него и, слегка нахмурившись, снова отвернулась.

– Ах, мне все равно, – как будто сказала она ему и больше ни разу не взглянула на него.

Гонки сегодня были неудачными, и из семнадцати дронов разбилось больше половины. К концу соревнований все были в напряжении, которое еще более усилилось тем, что представитель администрации был недоволен.

XXIX.

Все громко выражали свое неодобрение, все повторяли сказанную кем-то фразу: «Не хватает только цирка с медведями», и общее напряжение чувствовалось всеми, так что, когда дрон Волкова упал и Марина громко ахнула, в этом не было ничего необычного. Но вслед за этим в лице Марины произошла перемена, которая была уже откровенно неприличной. Она совершенно потеряла самообладание. Она стала метаться, как пойманная птица: то хотела встать и уйти куда-то, то обращалась к Лене.

– Поехали, поехали, – говорила она.

Но Лена не слышала ее. Она разговаривала, наклонившись вниз, с подошедшим к ней полковником.

Иван Петрович подошел к Марине и вежливо подал ей руку.

– Пойдемте, если вам угодно, – сказал он по-русски; но Марина прислушивалась к тому, что говорил полковник, и не заметила мужа.

– Тоже сгорел процессор, говорят, – говорил полковник. – Это ни на что не похоже.

Марина, не отвечая мужу, подняла бинокль и смотрела на то место, где упал дрон Волкова; но было так далеко, и там столпилось столько людей, что ничего нельзя было разобрать. Она опустила бинокль и хотела уйти; но в это время подбежал офицер и что-то докладывал представителю администрации. Марина высунулась вперед, слушая.

– Антон! Антон! – прокричала она брату.

Но брат не слышал ее. Она снова хотела уйти.

– Я еще раз предлагаю вам свою руку, если вы хотите уйти, – сказал Иван Петрович, дотрагиваясь до ее руки.

Она с отвращением отстранилась от него и, не взглянув ему в лицо, ответила:

– Нет, нет, оставьте меня, я останусь.

— Нет, нет, оставьте меня, я останусь здесь.

Она увидела, как от места падения того парня, через толпу, к беседке бежал военный. Бетси махала ему своим платком. Военный принес новость: водила жив, но тачка в хлам.

Услышав это, Анна резко села и закрыла лицо рукой. Алексей Александрович заметил, что она плачет, и не может сдержать не только слез, но и всхлипываний, которые сотрясали ее плечи. Алексей Александрович заслонил ее собой, давая ей время прийти в себя.

— В третий раз предлагаю вам свою помощь, — сказал он через некоторое время, обращаясь к ней. Анна смотрела на него и не знала, что ответить. Княгиня Бетси пришла ей на помощь.

— Нет, Алексей Александрович, я забрала Анну, и я обещала ее отвезти, — вмешалась Бетси.

— Простите меня, княгиня, — сказал он, вежливо улыбаясь, но твердо глядя ей в глаза, — но я вижу, что Анна неважно себя чувствует, и я хочу, чтобы она поехала со мной.

Анна испуганно оглянулась, покорно встала и положила руку на руку мужа.

— Я узнаю, что с ним, и пришлю тебе сообщение, — прошептала ей Бетси.

На выходе из беседки Алексей Александрович, как обычно, разговаривал со знакомыми, и Анна должна была, как обычно, отвечать и говорить; но она была сама не своя и как во сне шла под руку с мужем.

«Жив он или нет? Это правда? Он напишет? Увижу ли я его сегодня?» — думала она.

Она молча села в машину Алексея Александровича и молча выехала из толпы автомобилей. Несмотря на все, что он видел, Алексей Александрович все еще не позволял себе думать о настоящем положении своей жены. Он видел только внешние признаки. Он видел, что она ведет себя неподобающе, и считал своим долгом сказать ей об этом. Но ему было очень трудно не сказать больше, а сказать только это. Он открыл рот, чтобы сказать ей, как она неприлично себя вела, но невольно сказал совсем другое.

— Как же мы все падки на эти жестокие зрелища, — сказал он. — Я замечаю...

— Что? Я не понимаю, — презрительно ответила Анна.

Он обиделся и тут же начал говорить то, что хотел.

— Я должен тебе сказать, — проговорил он.

«Вот оно, объяснение», — подумала она, и ей стало страшно.

— Я должен тебе сказать, что ты вела себя сегодня неподобающе, — сказал он ей по-французски.

— В чем я вела себя неподобающе? — громко сказала она, быстро поворачивая к нему голову и глядя ему прямо в глаза, но уже не с прежним скрывающим что-то весельем, а с решительным видом, под которым она с трудом скрывала испытываемый страх.

— Не забывай, — сказал он ей, указывая на открытое окно напротив водителя.

Он наклонился и поднял стекло.

— Что ты нашел неподобающим? — повторила она.

— То отчаяние, которое ты не смогла скрыть при падении одного из участников.

Он ждал, что она возразит; но она молчала, глядя перед собой.

— Я уже просил тебя вести себя в обществе так, чтобы даже злые языки не могли ничего сказать против тебя. Было время, когда я говорил о личных отношениях; сейчас я о них не говорю. Сейчас я говорю о внешних приличиях. Ты вела себя неподобающе, и я хотел бы, чтобы это не повторялось.

Она не слышала и половины его слов, она испытывала страх перед ним и думала о том, правда ли, что тот парень жив. О нем ли говорили, что он цел, а машина разбита? Она только притворно-насмешливо улыбнулась, когда он закончил, и ничего не ответила, потому что не слышала того, что он говорил. Алексей Александрович начал говорить смело, но, когда он ясно понял то, о чем он говорит, страх, который она испытывала, передался ему. Он увидел эту улыбку, и странное заблуждение овладело им.

Она почти не разбирала его слов, её сковал страх, и она неотвязно думала: правда ли, что Вронский жив? Говорили, он отделался легко, а вот лошадь сломала позвоночник. Она натянула на лицо подобие насмешливой улыбки, когда он закончил говорить, и промолчала, потому что почти ничего не услышала. Алексей Александрович начал говорить уверенно, но, осознав смысл собственных слов, почувствовал, как её страх передаётся ему. Он заметил её улыбку, и его охватило странное заблуждение.

"Она смеётся над моими подозрениями. Да, сейчас она повторит то же, что и в прошлый раз: что мои подозрения беспочвенны, что это смешно".

Теперь, когда над ним нависла угроза разоблачения, он больше всего желал, чтобы она, как и прежде, с насмешкой ответила, что его подозрения нелепы и безосновательны. До того страшно было то, что он знал, что он готов был поверить во что угодно. Но выражение её лица, испуганного и мрачного, не сулило даже лжи.

— Возможно, я ошибаюсь, — произнёс он. — В таком случае, прошу прощения.

— Нет, вы не ошиблись, — медленно ответила она, отчаянно глядя в его холодное лицо. — Вы не ошиблись. Я была и не могу не быть в отчаянии. Я слушаю вас, а думаю о нём. Я люблю его, я его любовница, я не могу больше это скрывать, я боюсь, я ненавижу вас… Делайте со мной что хотите.