Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 37)

— Потом, потом, — говорила она, — когда я успокоюсь.

Зато во сне, когда она не владела своими мыслями, её положение представало во всей безобразной наготе. Один и тот же сон почти каждую ночь посещал её. Ей снилось, что оба её мужа вместе, что оба осыпают её ласками. Алексей Александрович плакал, целуя её руки, и говорил: "Как хорошо теперь!" И Алексей Вронский был тут же, и он тоже был её мужем. И она, удивляясь тому, что прежде казалось ей невозможным, объясняла им, смеясь, что это гораздо проще и что они оба теперь довольны и счастливы. Но этот сон, как кошмар, давил на неё, и она просыпалась в ужасе.

XII.

Ещё после возвращения из Москвы, когда Лёвин вздрагивал и краснел, вспоминая отказ, он говорил себе: "Так же краснел, когда завалил сопромат в институте. Думал, жизнь кончена. Так же переживал, когда подвёл сестру с волонтёрской помощью. И что? Время прошло, удивляюсь, как это меня волновало. Так и с этим будет. Забуду".

Но прошло три месяца, а он не забыл. Боль никуда не делась. Он, мечтавший о семье, чувствовавший себя готовым, всё ещё один, и женитьба дальше, чем когда-либо. Он чувствовал, как и все вокруг, что не дело в его годы одному. Помнил, как перед поездкой в Москву сказал своему механизатору Николаю, простому мужику, с которым любил поговорить: "Николай, думаю жениться". А Николай ответил, как о деле решённом: "Давно пора, Константин Дмитриевич". Но женитьба теперь казалась невозможной. Место занято. И когда он представлял на месте Кити кого-то из знакомых девушек, понимал, что это не то. К тому же, отказ и его роль в этом мучили стыдом. Сколько ни говорил себе, что не виноват, воспоминание, как и другие стыдные моменты, заставляло вздрагивать и краснеть. В прошлом были поступки, за которые должна мучить совесть, но они не терзали так, как эти мелочи. Эти раны не заживали. И теперь к ним добавился отказ и жалкое положение, в котором он предстал перед другими в тот вечер. Но время и работа делали своё. Тяжёлые воспоминания постепенно заслонялись событиями деревенской жизни. С каждой неделей он реже вспоминал о Кити. Ждал новостей о её свадьбе, надеясь, что это, как удаление зуба, вылечит его.

Прошло три месяца, но боль не утихла. Воспоминания о ней, как и в первые дни, терзали его. Он не мог успокоиться. Мечтал о семье, чувствовал себя готовым к этому шагу, но оставался один, и женитьба казалась дальше, чем когда-либо. Он остро ощущал, как и все вокруг, что в его возрасте одиночество – это неправильно. Помнил, как перед отъездом в Москву сказал своему механизатору Николаю, простому парню, с которым любил поговорить: «Вот, Николай, думаю жениться». И Николай ответил, как о деле, не вызывающем сомнений: «Давно пора, Константин Дмитриевич». Но теперь женитьба стала казаться нереальной. Место было занято, и когда он представлял на этом месте кого-то из знакомых девушек, понимал, что это невозможно. К тому же, воспоминание об отказе и о той роли, которую он сыграл тогда, жгло его стыдом. Как бы он ни убеждал себя, что не виноват, это воспоминание, наряду с другими подобными, заставляло его вздрагивать и краснеть. В прошлом были поступки, за которые совесть должна была бы мучить его сильнее, но именно эти мелочные, стыдные воспоминания терзали его больше всего. Эти раны не заживали. И теперь к ним добавился отказ и то жалкое положение, в котором он предстал перед другими в тот вечер. Но время и работа делали свое. Тяжелые воспоминания постепенно заслонялись незаметными, но важными событиями деревенской жизни. С каждой неделей он все реже вспоминал о Кити. Ждал новостей о ее свадьбе, надеясь, что это известие, как удаление зуба, исцелит его.

Тем временем пришла весна – прекрасная, дружная, без обманчивых обещаний, одна из тех редких весен, которым радуются и растения, и животные, и люди. Эта весна еще больше воодушевила Левина и укрепила его в намерении отказаться от прошлого, чтобы построить свою одинокую жизнь твердо и независимо. Многие из планов, с которыми он вернулся в деревню, не были реализованы, но главное – чистота жизни – была соблюдена. Он не испытывал того стыда, который обычно мучил его после падений, и мог смело смотреть людям в глаза. Еще в феврале он получил письмо от Марии Николаевны о том, что здоровье брата Николая ухудшается, но он отказывается лечиться. Левин поехал в Москву, уговорил брата проконсультироваться с врачом и поехать на лечение за границу. Ему удалось убедить брата и дать ему денег в долг, не раздражая его, и этим он был доволен. Помимо хозяйства, требовавшего особого внимания весной, и чтения, Левин начал писать работу об экономике, в которой хотел показать, что характер рабочего следует рассматривать как данность, как климат и почву, и что все положения экономической науки должны выводиться не только из данных о почве и климате, но и из данных о характере рабочего. Так что, несмотря на уединение, его жизнь была чрезвычайно насыщенной, и лишь изредка он испытывал потребность поделиться своими мыслями с кем-нибудь, кроме Агафьи Михайловны, хотя и с ней он иногда рассуждал о физике, экономике и особенно о философии. Философия была любимым предметом Агафьи Михайловны.

Между тем, пришла весна – стремительная, настоящая, без этих обманчивых оттепелей, когда все радуются: и деревья, и звери, и люди. Эта весна только укрепила Левина в его желании начать жизнь заново, построить что-то прочное, свое. Пусть не все планы, с которыми он вернулся в деревню, удалось реализовать, но главное – он старался жить честно. Больше не было стыда, который преследовал его раньше, он мог смотреть людям в глаза. Еще в феврале пришло письмо от Марьи Николаевны: брату Николаю все хуже, но лечиться он не хочет. Левин поехал в Москву, уговорил брата сходить к врачу и поехать на воды за границу. Он сумел убедить его, не задев гордости, даже денег дал в долг на поездку. Этим он был доволен. Кроме хозяйства, которое весной требовало особого внимания, кроме чтения, Левин этой зимой начал писать статью об экономике. Его идея была в том, что характер работника нужно учитывать как данность, как климат или почву. И что все научные выводы в экономике должны исходить не только из свойств почвы и климата, но и из особенностей менталитета, характера людей, которые на этой земле работают. Так что, несмотря на уединение, или благодаря ему, жизнь его была полна. Только иногда накатывало желание поделиться мыслями, которые роились в голове, с кем-то, кроме Агафьи Михайловны. Хотя и с ней он иногда рассуждал о физике, экономике и особенно о философии – это был ее любимый предмет.

Весна задерживалась. Последние недели поста стояли ясные, морозные дни. Днем солнце пригревало, но ночью температура опускалась до минус семи; наст был такой, что можно было ездить на машинах прямо по полю. Пасху отмечали еще на снегу. А потом вдруг, на второй день праздника, подул теплый ветер, небо затянуло тучами, и три дня и три ночи лил теплый, сильный дождь. В четверг ветер стих, опустился густой серый туман, словно скрывая перемены, происходящие в природе. В тумане вода прибывала, трещали и двигались льдины, мутные потоки неслись все быстрее, и прямо на Красную горку туман рассеялся, тучи разбежались, выглянуло солнце, и пришла настоящая весна. Утром яркое солнце быстро растопило тонкий лед, покрывавший лужи, и теплый воздух задрожал от испарений пробуждающейся земли. Зазеленела старая трава и пробивалась молодая, набухли почки на кустах смородины и калины, на березах появились липкие листочки, и над золотыми цветами ивы жужжали пчелы. В небе пели жаворонки, над полями плакали чибисы, высоко в небе летели журавли и гуси, перекликаясь весенними криками. На выгонах мычали коровы, облезлые после зимы, вокруг них прыгали ягнята, а по просыхающим тропинкам бегали босоногие дети. На пруду слышались веселые голоса женщин, стирающих белье, во дворах стучали топоры – мужики чинили технику к посевной. Пришла настоящая весна.

XIII.

Лёвин натянул высокие берцы и впервые надел не бушлат, а армейскую куртку, и пошёл по хозяйству, перешагивая через ручьи, слепившие глаза блеском на солнце, ступая то на ледок, то в липкую грязь.

Весна – время планов и надежд. И, выйдя во двор, Лёвин, как дерево весной, ещё не знающее, куда и как разрастутся его молодые побеги и ветви, заключённые в набухших почках, сам толком не знал, за какие проекты в любимом его хозяйстве он возьмётся сейчас, но чувствовал, что он полон планов и самых радужных ожиданий. Первым делом он пошёл к скотине. Коровы были выпущены на выгул и, сияя перелинявшей гладкой шерстью, греясь на солнце, мычали, просясь в поле. Полюбовавшись знакомыми ему до мельчайших подробностей коровами, Лёвин велел выгнать их в поле, а на выгул выпустить телят. Пастух весело побежал собираться в поле. Бабы-доярки, подбирая штаны, босыми, ещё белыми, незагоревшими ногами шлёпая по грязи, с прутьями бегали за мычавшими, обезумевшими от весенней радости телятами, загоняя их во двор.

Полюбовавшись на приплод этого года, который был необыкновенно хорош, – ранние телята были с мужицкую корову, Павина дочка, трёх месяцев, была ростом с годовалых, – Лёвин велел вынести им наружу корыто и задать сено за решётки. Но оказалось, что сделанные с осени решётки, не использовавшиеся зимой на выгуле, были поломаны. Он послал за плотником, который по разнарядке должен был чинить молотилку. Но оказалось, что плотник чинил бороны, которые должны были быть починены ещё с Масленицы. Это очень расстроило Лёвина. Расстраивало, что повторялась эта вечная неряшливость хозяйства, с которой он столько лет боролся всеми силами. Решётки, как он узнал, ненужные зимой, были перенесены в рабочую конюшню и там поломаны, так как они и были сделаны на скорую руку, для телят. Кроме того, из этого же следовало, что бороны и все сельскохозяйственные орудия, которые велено было осмотреть и починить ещё зимой и для которых нарочно были наняты три плотника, не были починены, и бороны всё ещё чинили, когда нужно было срочно ехать боронить. Лёвин послал за управляющим, но тут же и сам пошёл искать его. Управляющий, сияя так же, как и всё в этот день, в обшитом овчиной полушубке шёл с гумна, ломая в руках соломинку.