Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 39)

Лёвин сел на лошадь и поехал на поле, где в прошлом году клевер рос, и на то, которое под яровую пшеницу подготовили.

Клевер после уборки урожая отлично взошел. Он уже весь ожил и зеленел сквозь прошлогодние стебли пшеницы. Лошадь проваливалась по ступицу, и каждая нога ее хлюпала, вырываясь из оттаявшей земли. По пахоте и вовсе не проехать: держало только там, где ледок остался, а в оттаявших бороздах нога вязла выше ступицы. Пахота отличная; через пару дней можно бороновать и сеять. Всё прекрасно, всё радовало. Назад Лёвин поехал через ручей, надеясь, что вода спала. И правда, переехал и вспугнул двух уток. «Должны быть и вальдшнепы», подумал он и у поворота к дому встретил егеря, который подтвердил его предположение.

Лёвин поехал рысью домой, чтобы успеть пообедать и подготовить ружьё к вечеру.

XIV.

Подъезжая к дому в отличном настроении, Лёвин услышал звон колокольчика со стороны главных ворот.

«Да, это с вокзала», — подумал он, — как раз время прибытия электрички из Москвы... Кто бы это? Вдруг Николай? Он говорил: может, поеду на воды, а может, к тебе приеду». Ему стало немного тревожно, что приезд брата Николая нарушит его весеннее настроение. Но ему стало стыдно за это чувство, и он как бы раскрыл свои душевные объятия и с радостью ожидал брата. Он пришпорил лошадь и, выехав из-за акаций, увидел подъезжающую машину от вокзала и человека в куртке. Это не был брат. «Эх, если бы кто-нибудь приятный приехал, с кем можно поговорить», подумал он.

— А! — радостно закричал Лёвин, поднимая руки вверх. — Вот это гость! Как я рад тебе! — воскликнул он, узнав Степана Аркадьича.

«Узнаю, вышла она замуж или нет», подумал он.

И в этот прекрасный весенний день он почувствовал, что воспоминания о ней совсем не причиняют боли.

— Что, не ждал? — сказал Степан Аркадьич, вылезая из машины, с грязью на лице, но сияющий весельем и здоровьем. — Приехал тебя видеть — раз, — сказал он, обнимая и целуя его, — на охоту с тобой сходить — два, и землю продать — три.

— Отлично! А как весна? Как ты доехал?

— По бездорожью, Константин Дмитриевич, — ответил знакомый водитель.

— Ну, я очень, очень рад тебе, — искренне улыбаясь детской улыбкой, сказал Лёвин.

— Ну, я очень, очень рад тебе, — сказал Лёвин, искренне улыбаясь, как ребенок.

Лёвин проводил гостя в комнату для приезжих, куда уже внесли вещи Степана Аркадьича: рюкзак, чехол с ружьем, подсумок для сигар. Оставив его умываться и переодеваться, Лёвин забежал в контору, дать указания по поводу пахоты и клевера. Агафья Михайловна, всегда переживавшая за честь дома, встретила его в прихожей вопросами об обеде.

— Как хотите, только побыстрее, — ответил он и пошел к приказчику.

Когда Лёвин вернулся, Степан Аркадьич, свежий, причесанный и сияющий улыбкой, выходил из комнаты. Вместе они поднялись наверх.

— Ну, как я рад, что добрался до тебя! Теперь я пойму, чем ты тут занимаешься. Право, завидую тебе. Какой дом, как тут славно! Светло, уютно, — говорил Степан Аркадьич, забывая, что не всегда бывает весна и солнечные дни, как сегодня. — И твоя Агафья Михайловна – просто прелесть! Конечно, симпатичная горничная в фартучке была бы уместнее, но для твоего аскетичного образа жизни – это идеально.

Степан Аркадьич рассказал много новостей, особенно интересной для Лёвина была новость о том, что его брат, Сергей Иванович, собирается приехать к нему в деревню этим летом.

О Китти и Щербацких Степан Аркадьич не сказал ни слова, лишь передал привет от жены. Лёвин был благодарен ему за деликатность и очень рад гостю. Как всегда, за время уединения у него накопилось множество мыслей и чувств, которыми он не мог поделиться с окружающими. Теперь он изливал Степану Аркадьичу и поэтическую радость весны, и неудачи, и планы хозяйства, и размышления о прочитанных книгах, и особенно идею своего сочинения, основу которого, хотя он сам этого не замечал, составляла критика всех старых подходов к ведению хозяйства. Степан Аркадьич, всегда приятный и понимающий, в этот приезд был особенно мил, и Лёвин заметил в нем новую, польстившую ему черту – уважение и даже нежность.

Старания Агафьи Михайловны и повара сделать обед особенно хорошим привели лишь к тому, что оба проголодавшихся приятеля, набросившись на закуски, наелись хлеба с маслом, домашней колбасы и соленых грибов. Лёвин велел подавать суп без пирожков, которыми повар хотел удивить гостя. Но Степан Аркадьич, привыкший к другой еде, все находил превосходным: и травяной чай, и хлеб, и масло, и колбасу, и грибы, и зеленые щи, и курицу в сливочном соусе, и крымское белое вино – все было чудесно.

— Отлично, отлично, — говорил он, закуривая толстую папиросу после жаркого. — Я словно с поезда после шума и тряски попал на тихий берег. Так ты говоришь, что нужно изучать особенности работников и, исходя из этого, выбирать методы ведения хозяйства? Я в этом деле профан, но мне кажется, что теория и ее применение повлияют и на самих работников.

— Да, но погоди: я говорю не о политической экономии, а о науке ведения хозяйства. Она должна быть как естественные науки – наблюдать за происходящими явлениями, изучать работников с их экономическими, этнографическими...

В это время вошла Агафья Михайловна с вареньем.

— Ну, Агафья Михайловна, — сказал ей Степан Аркадьич, целуя кончики своих пухлых пальцев, — какая у вас колбаса, какой травяной чай!... А что, Костя, не пора ли? — добавил он.

Лёвин взглянул в окно на солнце, садящееся за оголенные верхушки леса.

— Пора, пора, — сказал он. — Кузьма, запрягай машину! — и побежал вниз.

– Пора, пора, – сказал он. – Кузьма, готовь "Хайлюкс"! – и побежал вниз по лестнице.

Спустившись, Степан Аркадьевич лично снял брезентовый чехол с кейса и, открыв его, принялся собирать свой дорогущий, навороченный карабин. Кузьма, предвкушавший щедрые чаевые, не отходил от него, подавая то носки, то берцы, позволяя себя обхаживать.

– Костя, если приедет этот, из "Агро-Ресурса" – я его жду сегодня, – прими, подожди…

– Ты что, ему лес продаешь?

– Да. Ты его знаешь?

– Еще бы. Мы с ним "закрыли вопрос" по зерну.

Степан Аркадьевич усмехнулся. "Закрыть вопрос" было любимым выражением этого агрария.

– Да, он забавно выражается. Поняла, куда хозяин собрался! – добавил он, потрепав по холке Лайку, которая, повизгивая, крутилась у ног Левина, лизала то его руку, то берцы, то чехол карабина.

"Буханка" уже стояла у подъезда, когда они вышли.

– Я велел подать, хотя тут недалеко; может, пешком прогуляемся?

– Не, лучше поедем, – ответил Степан Аркадьевич, направляясь к машине. Усевшись, он укрыл ноги пледом из искусственного меха и закурил сигару. – Как ты не куришь! Сигара – это не просто удовольствие, это венец и символ удовольствия. Вот это жизнь! Как же я хочу так жить!

– Так кто тебе мешает? – улыбнулся Левин.

– Нет, ты счастливый человек. Все, что любишь, у тебя есть. Лошадей любишь – есть, собаки – есть, охота – есть, хозяйство – есть.

– Может, потому, что я радуюсь тому, что у меня есть, и не горюю о том, чего нет, – ответил Левин, вспомнив о Кити.

Степан Аркадьевич понял его, взглянул, но промолчал.

Левин был благодарен Облонскому за то, что тот, с присущим ему тактом, заметив, что Левин избегает разговоров о Щербацких, не затрагивал эту тему; но теперь Левину самому хотелось узнать то, что его мучило, но он не решался заговорить.

– Ну, как твои дела? – спросил Левин, подумав о том, как нехорошо с его стороны думать только о себе.

Глаза Степана Аркадьевича весело блеснули.

– Ты же не понимаешь, как можно любить круассаны, когда есть армейский сухпай, – по-твоему, это преступление; а я не представляю жизни без любви, – ответил он, истолковав вопрос Левина по-своему. – Что поделать, я так устроен. И, право, это так мало кому вредит, а мне столько удовольствия…

– Что, опять кто-то новенький? – поинтересовался Левин.

– Есть, брат! Знаешь, есть такой тип женщин, как из телеграм-каналов… женщин, которые снятся… Так вот, эти женщины встречаются и в реале… и они ужасны. Женщина, понимаешь, это такой объект, что, сколько ты ее ни изучай, всегда найдешь что-то новое.

– Так, может, лучше и не изучать?

– Нет. Один математик сказал, что наслаждение не в открытии истины, а в ее поиске.

Левин слушал молча, и, несмотря на все усилия, он никак не мог понять чувства приятеля и прелесть изучения таких женщин.

XV.

Место пристрелки было недалеко, у речки, в мелком осиннике. Подъехав к лесу, Левин вылез из машины и провел Облонского к краю полянки, уже оттаявшей от снега. Сам он вернулся к другой стороне, к раздвоенной березе, прислонил карабин к развилке сухого сучка, снял куртку, затянул ремень и проверил свободу движений.

Место для засидки выбрали недалеко от речки, в молодом осиннике. Подъехав на внедорожнике к лесу, Лёвин вышел и провёл Облонского к краю поросшей мхом полянки, где уже сошёл снег и пробивалась первая трава. Сам он вернулся к раскидистой берёзе, прислонил карабин к стволу, снял куртку, расстегнул пояс и размял плечи.

Старая Ласка, неотступно следовавшая за ними, уселась напротив него, настороженно прислушиваясь. Солнце клонилось к горизонту, и в лучах заката берёзки, разбросанные по осиннику, чётко выделялись своими тонкими ветвями с набухшими почками.