Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 41)

У подъезда уже ждала крепкая, обшитая железом и кожей "Газель" с сытым конём, запряжённым в широкие постромки. В кабине сидел плотный, румяный мужичок в камуфляже – водитель, по совместительству выполнявший поручения от Захарыча. Сам Захарыч уже был в доме и встретил гостей в прихожей. Высокий, жилистый мужчина средних лет, с аккуратными усами и бритым подбородком, Захарыч смотрел на мир мутноватыми, но цепкими глазами. На нём был длинный синий бушлат с кнопками и высокие, гармошкой на щиколотках, берцы, поверх которых надеты резиновые сапоги. Он тщательно вытер лицо платком и, запахнув бушлат, который и так сидел на нём ладно, приветливо улыбнулся вошедшим, протягивая Стёпе руку, словно желая что-то поймать.

– А вот и вы, – сказал Стёпа, пожимая руку. – Отлично.

– Не посмел ослушаться вашего звонка, хотя дорога – хуже некуда. Почти всю дорогу пешком шёл, но прибыл вовремя. Константин Дмитриевич, моё почтение, – обратился он к Лёвину, пытаясь поймать и его руку. Но Лёвин, нахмурившись, делал вид, что не замечает его, и вынимал дичь из сумки. – Охотились, значит? Это что за птица такая? – добавил Захарыч, с сомнением глядя на трофеи. – Вкус, наверное, имеет… – И он неодобрительно покачал головой, словно сильно сомневался, стоит ли овчинка выделки.

– Хочешь в кабинет? – мрачно спросил Лёвин по-французски Стёпу. – Пройдём в кабинет, там и поговорим.

– Куда угодно, – с презрительным достоинством ответил Захарыч, словно давая понять, что для других могут быть сложности, как и с кем договориться, но для него никогда и ни в чём проблем не бывает.

Войдя в кабинет, Захарыч огляделся по привычке, словно ища икону, но, не найдя её, не перекрестился. Он осмотрел книжные шкафы и полки и с тем же сомнением, как и насчёт дичи, презрительно улыбнулся и неодобрительно покачал головой, явно не допуская, чтобы это могло стоить потраченных денег.

– Ну что, деньги привёз? – спросил Облонский. – Садись.

– За деньгами дело не станет. Повидаться, переговорить приехал.

– О чём же переговорить? Да садись ты.

– Это можно, – сказал Захарыч, усаживаясь и с видимым усилием облокачиваясь на спинку кресла. – Уступить надо, князь. Грех будет. А деньги готовы, до копейки. За деньгами задержки не бывает.

Лёвин, ставивший ружьё в шкаф, уже выходил из комнаты, но, услышав слова Захарыча, остановился.

– И так даром лес берёте, – сказал он. – Поздно он ко мне приехал, а то я бы цену накрутил.

Захарыч встал и молча, с улыбкой, посмотрел снизу вверх на Лёвина.

– Очень уж вы скупой, Константин Дмитриевич, – сказал он с улыбкой, обращаясь к Стёпе. – Совсем ничего не уступишь. Торговал зерном, хорошие деньги давал.

– Зачем мне вам своё даром отдавать? Я ведь не на земле нашёл и не украл.

– Помилуйте, в наше время воровать практически невозможно. Сейчас всё гласно, всё по закону, не то что воровать. Мы говорили по совести. Дорого просите за лес, концов не свести. Прошу уступить хоть немного.

– Да закончили вы дело или нет? Если закончили, нечего торговаться, а если нет, – сказал Лёвин, – я покупаю лес.

— Ну что, закончили сделку или нет? Если закончили, то нечего тут тянуть резину, а если нет, — сказал Лёвин, — то я покупаю лес.

Улыбка мигом слетела с лица Рябинина. Взгляд стал жестким, цепким, как у ястреба. Быстрыми, костлявыми пальцами он расстегнул куртку, показав рубаху навыпуск, медные пуговицы жилета и цепочку от часов, и ловко вытащил толстый, потертый бумажник.

— Бери, лес твой, — проговорил он, быстро перекрестившись и протягивая руку. — Вот как Рябинин торгует, не мелочится, — заговорил он, нахмурившись и потрясая бумажником.

— Я бы на твоем месте не спешил, — сказал Лёвин.

— Да что ты, — удивился Облонский, — я же слово дал.

Лёвин вышел из комнаты, хлопнув дверью. Рябинин, глядя на дверь, с усмешкой покачал головой.

— Молодость, одна горячность. Ведь покупаю, честное слово, только чтобы показать, что Рябинин, а не кто другой, у Облонского рощу купил. А там, глядишь, как Бог даст, и выгоду найду. Верьте слову. Прошу, надо бумагу составить...

Через час купец, аккуратно запахнув свой халат и застегнув куртку, с договором в кармане, уселся в свою видавшую виды "Газель" и поехал домой.

— Ох, эти городские! — сказал он своему помощнику. — Все одним миром мазаны.

— Это точно, — ответил тот, передавая ему руль и застегивая брезентовый фартук. — А с покупкой, Михаил Игнатьевич?

— Ну, ну...

XVII.

Степан Аркадьевич, с оттопыренным карманом, где лежали купюры, которые купец выдал ему на три месяца вперед, поднялся наверх. С лесом вопрос был решен, деньги в кармане, настроение отличное, и Степану Аркадьевичу особенно хотелось развеять мрачное настроение, нашедшее на Лёвина. Ему хотелось закончить день за ужином так же приятно, как он начался.

Действительно, Лёвин был не в духе и, несмотря на все свое желание быть приветливым и любезным со своим дорогим гостем, не мог пересилить себя. Опьянение от новости, что Кити не вышла замуж, постепенно проходило.

Кити не замужем и страдает, страдает от любви к человеку, который ее отверг. Это оскорбление словно падало и на него. Вронский отверг ее, а она отвергла его, Лёвина. Выходит, Вронский имел право презирать Лёвина и потому был его врагом. Но Лёвин не думал об этом прямо. Он смутно чувствовал, что в этом есть что-то оскорбительное для него, и злился теперь не на то, что его расстроило, а придирался ко всему, что попадалось под руку. Глупая продажа леса, обман, на который попался Облонский и который произошел у него в доме, раздражала его.

— Ну, закончил? — спросил он, встречая Степана Аркадьевича наверху. — Ужинать будешь?

— Да, не откажусь. Какой аппетит на природе, чудо. А что ж ты Рябинина не позвал поесть?

— Да пошел он!

— Ну ты и обходишься с ним! — сказал Облонский.

— Ты ему даже руки не подал. Почему не подать?

— Потому что я обслуживающему персоналу руки не подаю, а он в сто раз лучше.

— Ну ты и ретроград! А как же сближение слоев общества? — сказал Облонский.

— Кому нравится сближаться — пожалуйста, а мне противно.

— Да ты, я вижу, совсем от жизни отстал.

— Честно говоря, я никогда не задумывался, кто я. Я — Константин Лёвин, и больше ничего.

— И Константин Лёвин, который очень не в духе, — улыбаясь сказал Степан Аркадьевич.

— Да, я не в духе, и знаешь почему? Из-за, прости меня, твоей дурацкой продажи...

Степан Аркадьевич добродушно поморщился, как человек, которого незаслуженно обижают и расстраивают.

Степан Аркадьевич добродушно поморщился, словно его незаслуженно обижают и расстраивают.

— Ну, хватит, — сказал он. — Когда это бывало, чтобы кто-нибудь что-то продал, и ему тут же не сказали: "Это стоит гораздо дороже"? А пока продают, никто не предлагает... Нет, я вижу, у тебя зуб на этого несчастного Рябинина.

— Может, и есть. А знаешь, за что? Ты опять скажешь, что я ретроград или еще какое страшное слово, но мне все равно досадно и обидно видеть это повсеместное обнищание... ну, тех, кто раньше жил припеваючи. И обнищание не из-за роскоши – это бы ладно; пожить на широкую ногу – это в их духе. Сейчас местные скупают землю вокруг – я не против. Кто-то не работает, а кто-то пашет и вытесняет бездельника. Так и должно быть. И я рад за них. Но мне обидно смотреть на это обнищание из-за какой-то, не знаю, как назвать, наивности. Тут арендатор-кавказец купил за полцены у одной, которая живет в Дубае, прекрасное поместье. Тут сдают в аренду за копейки гектар земли, который стоит в десятки раз дороже. Тут ты просто так подарил этому проходимцу кучу денег.

— И что теперь, каждое дерево пересчитывать?

— Обязательно считать. А вот ты не считал, а Рябинин считал. У детей Рябинина будет на что жить и учиться, а у твоих, может, и нет!

— Ну, извини, но есть что-то мелочное в этом подсчете. У нас свои дела, у них свои, и им надо зарабатывать. Ну, впрочем, дело сделано, и конец. А вот и яичница-глазунья, моя любимая. И Агафья Михайловна даст нам этого травяного чая чудесного...

Степан Аркадьевич сел за стол и начал шутить с Агафьей Михайловной, уверяя ее, что такого обеда он давно не ел.

— Вот вы хоть похвалите, — сказала Агафья Михайловна, — а Константин Дмитриевич, что ему ни дай, хоть хлеба кусок, – поел и ушел.

Как ни старался Левин перебороть себя, он был мрачен и молчалив. Ему нужно было задать один вопрос Степану Аркадьевичу, но он не мог решиться и не находил ни подходящего момента, ни нужных слов. Степан Аркадьевич уже спустился к себе вниз, разделся, снова умылся, надел пижаму и лег, а Левин все медлил у него в комнате, говоря о всякой ерунде и не в силах спросить о том, что хотел.

— Как же все-таки делают мыло, — сказал он, рассматривая и разворачивая душистый кусок мыла, который для гостя приготовила Агафья Михайловна, но которым Облонский не пользовался. — Это же настоящее произведение искусства.

— Да, сейчас все усовершенствовано, — сказал Степан Аркадьевич, сладко и блаженно зевая. — Кино, например, и эти развлекательные... а-а-а! — зевнул он. — Электричество везде... а-а!

— Да, электричество, — сказал Левин. — Да. Слушай, а где сейчас этот... ну, из тех? — спросил он, вдруг отложив мыло.

— Кто? — сказал Степан Аркадьевич, перестав зевать. — А, этот... Он в Питере. Уехал вскоре после тебя и с тех пор ни разу не был в Москве. И знаешь, Костя, скажу тебе правду, — продолжал он, облокотившись на стол и подперев рукой свое красивое румяное лицо, из которого, как звезды, светились масляные, добрые и сонные глаза. — Ты сам был виноват. Испугался конкуренции. А я, как и тогда говорил, не знаю, у кого было больше шансов. Почему ты не пошел до конца? Я тебе тогда говорил, что... — Он зевнул одними челюстями, не открывая рта.