Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 42)

— Вронский? — протянул Стива, подавляя зевок. — Он в Питере. Сразу после твоего отъезда туда перебрался и с тех пор в Москве не появлялся. Слушай, Костя, скажу тебе честно, — он подался вперед, опираясь на стол и подперев щеку ладонью. Лицо у него было румяное, холеное, а глаза смотрели мягко и сонно. — Ты сам виноват. Испугался конкуренции. А я тебе тогда еще говорил, не знаю, у кого шансы были выше. Чего ты не проявил напористость? Я же тебе говорил… — Он зевнул, едва приоткрыв рот.

"Он знает или нет, что я делал предложение?" — подумал Левин, глядя на него. "Что-то хитрое, дипломатичное в его взгляде". И, почувствовав, как заливается краской, он молча уставился Стивe прямо в глаза.

— Если с ее стороны и было что-то, то это увлечение внешним лоском, — продолжал Облонский. — Этот, знаешь, безупречный аристократизм и перспективы в высшем обществе произвели впечатление скорее на мать, чем на нее саму.

Левин нахмурился. Обида от отказа, словно свежая рана, обожгла его сердце. Он был дома, а дома и стены помогают.

— Погоди, погоди, — перебил он Облонского. — Ты говоришь – аристократизм. А скажи мне, в чем этот аристократизм Вронского или кого бы то ни было заключается? Такой аристократизм, чтобы можно было меня им пренебречь? Ты считаешь Вронского аристократом, а я – нет. Человек, чей отец вылез из грязи благодаря связям, чья мать, Бог знает, с кем была в отношениях… Нет, извини, но я считаю аристократом себя и таких, как я, кто может проследить три-четыре поколения честных семей, занимавших достойное положение в обществе, получивших хорошее образование (талант и ум – это другое дело), и кто никогда ни перед кем не пресмыкался, никогда ни в ком не нуждался, как жили мой отец, мой дед. И я знаю таких много. Тебе кажется мелочным, что я считаю деревья в лесу, а ты даришь тридцать тысяч Рябинину; но ты получишь свою выгоду, а я – нет, поэтому я дорожу своим наследством и своим трудом… Мы – аристократы, а не те, кто существует только за счет подачек от власть имущих и кого можно купить за копейку.

— Да кто спорит? Я с тобой согласен, — искренне и весело ответил Стива, хотя и почувствовал, что Левин, говоря о тех, кого можно купить за копейку, намекает и на него. Живость Левина ему искренне нравилась. — Да кто спорит? Хотя многое из того, что ты говоришь о Вронском, неправда, но я не об этом. Я тебе прямо говорю: на твоем месте я бы поехал со мной в Москву и…

— Нет, я не знаю, знаешь ты или нет, но мне все равно. И я скажу тебе: я сделал предложение и получил отказ, и Катерина Александровна для меня теперь – тяжелое и постыдное воспоминание.

— Да ну, брось!

— Но не будем об этом. Прости меня, пожалуйста, если я был с тобой груб, — сказал Левин. Теперь, высказав все, он снова стал таким, каким был утром. — Ты не сердишься на меня, Стива? Пожалуйста, не сердись, — сказал он, улыбаясь и беря его за руку.

— Да нет, нисколько, и не за что. Я рад, что мы поговорили. А знаешь, утренняя охота бывает хороша. Не поехать ли? Я бы так и не спал, а прямо с охоты на вокзал.

— Отлично.

XVIII.

Несмотря на всепоглощающую страсть, внутренняя жизнь Вронского, казалось, не влияла на внешнюю. Он продолжал двигаться по привычным рельсам: служба, светские связи, полковые дела. Последние занимали важное место в его жизни. Он любил свой полк, но еще больше его любили там. Вронского уважали, им гордились. Человек богатый, образованный, с большими возможностями, мог сделать блестящую карьеру, но он пренебрегал всем этим, ставя интересы полка и товарищества превыше всего. Вронский знал, что так к нему относятся, и чувствовал себя обязанным поддерживать этот имидж.

Разумеется, о своей любви он ни с кем не говорил. Даже в самых шумных компаниях (впрочем, он никогда не напивался до потери контроля) он не проронил ни слова. И пресекал любые намеки легкомысленных товарищей. Хотя о его связи знали все в городе – более или менее догадывались о его отношениях с Анной, – многие молодые люди завидовали ему именно в том, что было самым сложным в его любви: в высоком положении ее мужа и, следовательно, в публичности этой связи.

Большинство молодых женщин, которым уже давно наскучило то, что Анну называли "правильной", злорадствовали. Они ждали лишь подтверждения перемены общественного мнения, чтобы обрушить на нее всю тяжесть своего презрения. Они уже готовили комья грязи, которыми собирались ее забросать. Большинство пожилых и высокопоставленных людей были недовольны назревающим скандалом.

Мать Вронского, узнав о его связи, сначала была довольна. По ее мнению, ничто так не красит молодого человека, как связь в высшем обществе. К тому же, Каренина, которая ей так понравилась и так много говорила о ее сыне, была, в конце концов, такой же, как и все красивые и порядочные женщины. Но в последнее время она узнала, что сын отказался от предложенной ему важной должности, чтобы остаться в полку и видеться с Карениной. Узнала, что из-за этого им недовольны влиятельные люди. И ее мнение изменилось. Ей также не нравилось, что, судя по всему, это не была блестящая светская интрижка, а какая-то вертеровская, отчаянная страсть, которая могла толкнуть его на глупости. Она не видела его с момента его неожиданного отъезда из Москвы и через старшего сына требовала, чтобы он приехал к ней.

Старший брат тоже был недоволен младшим. Он не разбирался, большая это любовь или маленькая, страстная или нет, порочная или непорочная (сам он, имея детей, содержал танцовщицу и был снисходителен к подобным вещам). Но он знал, что эта любовь не нравится тем, кому нужно нравиться, и поэтому не одобрял поведения брата.

Помимо службы и светских мероприятий, у Вронского было еще одно увлечение – лошади. Он был страстным любителем конного спорта.

Кроме службы и светской жизни, у Вронского было еще одно увлечение – лошади. Он обожал их.

В этом году в Красной Поляне должны были пройти офицерские скачки с препятствиями. Вронский записался, купил английскую чистокровную кобылу и, несмотря на свою любовь к Анне, был страстно, хотя и сдержанно, увлечен предстоящими соревнованиями.

Эти две страсти не мешали друг другу. Наоборот, ему нужно было занятие, отвлекающее от любовных переживаний, что-то, где он мог бы освежиться и отдохнуть от слишком сильных эмоций.

XIX.

В день скачек Вронский пришел в общую столовую полка раньше обычного, чтобы съесть бифштекс. Ему не нужно было строго следить за весом, так как он и так соответствовал положенным семидесяти килограммам, но и набирать не стоило, поэтому он избегал мучного и сладкого. Он сидел в расстегнутой куртке поверх белой футболки, облокотившись на стол и, ожидая заказанный бифштекс, смотрел в экран телефона, где был открыт французский роман. Читал он только для того, чтобы не разговаривать с входящими и выходящими офицерами, а на самом деле думал о другом.

Он думал о том, что Анна обещала встретиться с ним сегодня после скачек. Но он не видел ее три дня, и из-за возвращения мужа из-за границы не знал, возможно ли это вообще, и как это узнать. Последний раз они виделись на даче у кузины Бетси. К Карениным он старался ездить как можно реже. Сейчас он хотел поехать туда и обдумывал, как это сделать.

"Конечно, я скажу, что Бетси прислала узнать, приедет ли она на скачки. Обязательно поеду", – решил он, поднимая голову от телефона. И, представив себе счастье увидеть ее, он просиял.

– Пошли к моей машине, чтобы завели побыстрее, – сказал он официанту, подававшему ему бифштекс на горячей тарелке, и, придвинув ее к себе, стал есть.

Из соседней комнаты доносились звуки игры в бильярд, разговоры и смех. Из коридора вошли два офицера: один молодой, с худым лицом, недавно прибывший из училища; другой – полный, пожилой офицер с браслетом на руке и маленькими заплывшими глазами.

Вронский взглянул на них, нахмурился и, словно не заметив, уткнулся обратно в телефон, продолжая есть и читать.

– Что, подкрепляешься перед работой? – спросил полный офицер, садясь рядом с ним.

– Видишь, – ответил Вронский, хмурясь, вытирая рот и не глядя на него.

– А не боишься поправиться? – сказал тот, поворачивая стул для молодого офицера.

– Что? – сердито сказал Вронский, делая гримасу отвращения и показывая свои ровные зубы.

– Не боишься поправиться?

– Официант, мне колу! – сказал Вронский, не отвечая, и, переложив телефон на другую сторону, продолжил читать.

Полный офицер взял меню и обратился к молодому.

– Выбирай, что будем пить, – сказал он, подавая ему меню и глядя на него.

– Пожалуй, лимонад, – сказал молодой офицер, робко косясь на Вронского и пытаясь поймать пальцами едва отросшие усики. Видя, что Вронский не обращает внимания, молодой офицер встал.

– Пойдем в бильярдную, – сказал он.

Полный офицер послушно встал, и они направились к двери.

В это время в комнату вошел высокий и статный ротмистр Яшвин и, презрительно кивнув двум офицерам, подошел к Вронскому.

– А, вот он! – крикнул он, крепко хлопнув его своей большой рукой по плечу. Вронский оглянулся сердито, но тут же лицо его смягчилось, приняв свойственное ему спокойное и твердое выражение.

— А! Вот он! — крикнул ротмистр, хлопнув Вронского своей широкой ладонью по плечу. Вронский обернулся было с раздражением, но тут же лицо его смягчилось, озарившись привычной спокойной и уверенной улыбкой.