Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 38)

– Почему плотник не на молотилке?

– Да я хотел вчера доложить: бороны починить надо. Ведь вот пахать.

– Да зимой-то что ж?

– Да вам на что угодно плотника?

– Где решётки с телячьего двора?

– Приказал снести на места. Что прикажете с этим народом! – сказал управляющий, махнув рукой.

– Не с этим народом, а с этим управляющим! – сказал Лёвин, вспыхнув. – Ну для чего я вас держу! – закричал он. Но вспомнив, что этим не поможешь, остановился на полуслове и только вздохнул. – Ну что, сеять можно? – спросил он, помолчав.

– Завтра или послезавтра можно будет за Туркиным.

– А клевер?

– Послал Василия с Мишкой, рассевают. Не знаю только, пройдут ли: топко.

– На сколько гектаров?

– На шесть.

– Почему же не на все? – вскрикнул Лёвин.

То, что клевер сеяли только на шести, а не на двадцати гектарах, было ещё досаднее. Посев клевера, и по теории, и по его собственному опыту, бывал хорош только тогда, когда сделан как можно раньше, почти по снегу. И Лёвин никак не мог этого добиться.

– Людей нет. Что прикажете с этими людьми делать? Трое не вышли. Вот и Семён...

– Ну, вы бы отстранили от соломы.

– Да я и то отстранил.

– Где же люди?

— Где все?

— Пятеро компот делают, — это он про компост, — четверо зерно перебирают. Как бы не сопрело, Константин Дмитриевич.

Лёвин прекрасно знал, что "как бы не сопрело" означало, что посевной овес уже испортили. Опять не сделали, как он велел.

— Я еще весной говорил, трубы! — воскликнул он.

— Не волнуйтесь, все успеем.

Лёвин сердито махнул рукой, пошел к амбарам проверить овес и вернулся к конюшне. Овес пока не испортился. Но рабочие пересыпали его лопатами, хотя можно было сразу ссыпать в нижний амбар. Распорядившись насчет этого и выделив двух рабочих для посева клевера, Лёвин немного успокоился. Да и день был такой хороший, что сердиться не хотелось.

— Игнат! — крикнул он кучеру, который с засученными рукавами у колодца мыл машину. — Оседлай мне...

— Кого прикажете?

— Да хоть "Колпика".

— Слушаюсь.

Пока седлали лошадь, Лёвин снова подозвал приказчика, чтобы помириться с ним, и заговорил о предстоящих весенних работах и планах.

Вывоз навоза начать пораньше, чтобы до сенокоса все закончить. А дальнее поле пахать плугами без перерыва, чтобы оставить под паром. Сенокос убрать не исполу, а своими работниками.

Приказчик слушал внимательно и старался одобрить предложения хозяина, но у него был такой знакомый Лёвину и всегда раздражающий его безнадежный вид. Вид этот говорил: все это хорошо, да как получится. Ничто так не огорчало Лёвина, как этот тон. Но такой тон был у всех приказчиков, сколько их у него ни было. У всех было такое отношение к его планам, и поэтому он уже не сердился, а огорчался и чувствовал себя еще более готовым к борьбе с этой стихийной силой, которую он иначе не мог назвать, как "как получится", и которая постоянно ему противостояла.

— Как успеем, Константин Дмитриевич, — сказал приказчик.

— Почему не успеете?

— Рабочих надо еще человек пятнадцать нанять. Вот не идут. Сегодня приходили, семьдесят тысяч просят за сезон.

Лёвин замолчал. Опять эта сила. Он знал, что сколько ни пытались, больше сорока человек нанять не удавалось за нормальную цену. Сорок нанимались, а больше нет. Но он все равно не мог не бороться.

— Пошлите в Суры, в Чефировку, если не придут. Надо искать.

— Послать-то пошлю, — уныло сказал Василий Федорович. — Да и техника изнашивается.

— Купим новую. Да я знаю, — добавил он смеясь, — вы все подешевле да похуже, но в этом году я вам не дам по-своему делать. Все буду сам контролировать.

— Да вы и так, кажется, мало спите. Нам спокойнее, когда хозяин рядом...

— Так клевер за Березовым Долом посеяли? Поеду посмотрю, — сказал он, садясь на небольшого буланого "Колпика", которого подвел кучер.

— Через ручей не проедете, Константин Дмитриевич, — крикнул кучер.

— Ну, тогда лесом.

И бодрой рысью доброй, отдохнувшей лошадки, фыркающей над лужами и просящей поводья, Лёвин поехал по грязи двора за ворота, в поле.

И рысцой, на доброй, застоявшейся кобылке, пофыркивающей над лужами и просящей повод, Левин выехал со двора в поле.

Если Левину было приятно на скотном дворе, то в поле стало еще лучше. Мерно покачиваясь в седле, вдыхая теплый, свежий запах земли, проезжая через рощицу по остаткам снега, он радовался каждому дереву, каждой набухшей почке. Когда он выехал из рощи, перед ним открылась огромная панорама: ровный, бархатный ковер зелени, без проплешин, лишь кое-где в низинах виднелись островки тающего снега. Его не рассердили ни лошадь с жеребенком, топтавшие посевы (он велел прогнать их встретившемуся мужику), ни глуповатый ответ мужика Игната, которого он спросил: «Что, Игнат, скоро сеять?» – «Надо сначала вспахать, Константин Дмитриевич», – ответил Игнат. Чем дальше он ехал, тем веселее становилось, и хозяйственные планы рождались один лучше другого: обсадить поля ивами по южной стороне, чтобы снег не залеживался; разделить поля на шесть под навоз и три под травы, построить коровник в дальнем конце поля и выкопать пруд, а для удобрения сделать переносные загоны для скота. И тогда 300 гектаров пшеницы, 100 картофеля и 150 клевера, и ни одного истощенного гектара.

С такими мечтами, осторожно поворачивая лошадь по межам, чтобы не повредить посевы, он подъехал к рабочим, сеявшим клевер. Телега с семенами стояла не на меже, а прямо на пашне, и озимые были изрыты колесами. Оба рабочих сидели на меже, видимо, курили одну сигарету на двоих. Земля в телеге, смешанная с семенами, была не размята, а слежалась комьями. Увидев хозяина, Василий пошел к телеге, а Мишка принялся сеять. Это было нехорошо, но Левин редко сердился на рабочих. Когда Василий подошел, Левин велел ему убрать телегу на межу.

– Да ладно, Константин Дмитриевич, примнётся, – ответил Василий.

– Пожалуйста, не спорь, – сказал Левин, – а делай, что говорят.

– Слушаюсь, – ответил Василий и взялся за уздечку. – А семена, Константин Дмитриевич, – сказал он заискивающе, – первый сорт! Только ходить тяжело, по килограмму грязи на каждом ботинке.

– А почему у вас земля не просеяна? – спросил Левин.

– Да мы разминаем, – ответил Василий, набирая семена и растирая землю в ладонях.

Василий не был виноват, что ему насыпали непросеянной земли, но все равно было досадно.

Уже не раз испытав действенный способ заглушить досаду и все, что кажется плохим, обратить в хорошее, Левин и сейчас прибегнул к нему. Он посмотрел, как шагал Мишка, ворочая огромные комья земли, налипавшие на сапоги, слез с лошади, взял у Василия сеялку и пошел сеять сам.

– Где ты остановился?

Василий указал на след от ноги, и Левин пошел, как умел, разбрасывать землю с семенами. Ходить было трудно, как по болоту, и Левин, пройдя полосу, вспотел и, остановившись, отдал сеялку.

– Ну, барин, летом чур меня не ругать за эту полосу, – сказал Василий.

– А что? – весело сказал Левин, чувствуя, что средство подействовало.

— А что? — весело сказал Лёвин, чувствуя, как поднимается настроение.

— Да вот, на посевы посмотрите. Отлично вышло. Вы гляньте, где я весной сеял. Как все ровненько! Я, Константин Дмитриевич, как для родного отца стараюсь. Сам не люблю халтурить и другим не даю. Хозяину хорошо, и нам хорошо. Как глянешь вон туда, — сказал Василий, указывая на поле, — душа радуется.

— Весна и правда хороша, Василий.

— Да уж такая весна, старики не припомнят. Я вот дома был, там у нас дед тоже пшеницы немного посеял. Говорит, от сорняков не отличишь.

— А вы давно пшеницу сеете?

— Да вы же меня научили позапрошлой весной; вы же мне семена дали. Часть продали, остальное посеяли.

— Ну, смотри, комья разбивай, — сказал Лёвин, подходя к лошади, — и за Мишкой следи. А если всходы хорошие будут, премию дам.

— Благодарим покорно. Мы вами и так довольны.