Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 35)

Алексей Александрович не был ревнив. Ревность, по его мнению, унижает жену, и к жене нужно относиться с доверием. Почему нужно доверять, то есть быть уверенным в том, что его молодая жена всегда будет его любить, он не задавался этим вопросом; но он не испытывал недоверия, поэтому доверял и говорил себе, что так и должно быть. Теперь же, хотя его убеждение в том, что ревность – постыдное чувство и что нужно доверять, не было поколеблено, он чувствовал, что столкнулся с чем-то нелогичным и бессмысленным, и не знал, что делать. Алексей Александрович столкнулся с жизнью, с возможностью любви его жены к кому-то другому, и это казалось ему бессмысленным и непонятным, потому что это была сама жизнь. Всю свою жизнь Алексей Александрович прожил и проработал в сферах государственных, имеющих дело с отражениями жизни. И каждый раз, когда он сталкивался с самой жизнью, он отстранялся от нее. Сейчас он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, спокойно прошедший над пропастью по мосту и вдруг увидевший, что мост разобран и там – бездна. Бездна эта была – сама жизнь, мост – та искусственная жизнь, которой жил Алексей Александрович. Ему впервые пришли в голову мысли о возможности для его жены полюбить кого-то другого, и он ужаснулся этой мысли.

Он, не раздеваясь, ходил своим ровным шагом взад и вперед по гулкому паркету освещенной одной лампой столовой, по ковру темной гостиной, в которой свет отражался только на большом, недавно написанном портрете его, висевшем над диваном, и через ее кабинет, где горели две свечи, освещая портреты ее родных и подруг и милые, давно знакомые ему безделушки на ее письменном столе. Через ее комнату он доходил до двери спальни и снова поворачивался.

Он, не раздеваясь, ходил туда-сюда по скрипучему паркету столовой, освещенной одной лампой, потом в полумрак гостиной, где свет едва касался большого, свежего портрета его над диваном, и далее – в кабинет, где мерцали две свечи, высвечивая портреты её родных и подруг, милые, давно знакомые вещицы на её столе. Дойдя до двери спальни, он разворачивался.

В каждой точке своего маршрута, особенно в светлой столовой, он останавливался и твердил: "Да, нужно это решить, прекратить. Высказать всё, как вижу, и принять решение". И тут же поворачивал назад. "Но что именно высказать? Какое решение?" – спрашивал он себя в гостиной, не находя ответа. "В конце концов, – вопрошал он перед поворотом в кабинет, – что вообще случилось? Ничего особенного. Она долго говорила с ним. Ну и что? Мало ли с кем женщина может поговорить? Ревновать – значит унижать и себя, и её", – убеждал он себя, входя в кабинет. Но этот довод, прежде казавшийся таким весомым, теперь звучал пусто. И, от двери спальни, он снова шел в зал. Но, едва оказавшись в темной гостиной, какой-то внутренний голос шептал, что всё не так просто, что раз другие заметили, значит, что-то есть. И снова в столовой он повторял: "Да, нужно это решить, прекратить, высказать свою позицию..." И опять в гостиной, перед поворотом, спрашивал себя: как решить? А потом: что вообще произошло? И отвечал: ничего, напоминая себе, что ревность – чувство, унижающее жену. Но в гостиной его вновь одолевало ощущение, что что-то всё-таки случилось. Мысли его, как и тело, ходили по кругу, не находя выхода. Заметив это, он потёр лоб и опустился в кресло в её кабинете.

Тут, глядя на её стол с малахитовой пресс-папье и начатой запиской, его мысли внезапно изменили направление. Он стал думать о ней, о том, что она чувствует, что у неё на уме. Впервые он отчётливо представил себе её личную жизнь, её мысли, её желания. И мысль о том, что у неё может и должна быть своя, отдельная жизнь, показалась ему такой пугающей, что он поспешил её отогнать. Это была бездна, в которую ему было страшно заглянуть. Попытка перенестись мыслями и чувствами в другого человека была душевным усилием, чуждым Алексею Александровичу. Он считал это вредным и опасным фантазёрством.

"И хуже всего, – думал он, – что именно сейчас, когда подходит к концу мой проект (он имел в виду важную инициативу, которую он продвигал), когда мне необходимы спокойствие и все силы, на меня обрушивается эта бессмысленная тревога. Но что поделать? Я не из тех, кто прячется от проблем, кто не имеет смелости взглянуть им в лицо".

– Я должен всё обдумать, решить и отбросить, – произнёс он вслух.

"Вопросы о её чувствах, о том, что происходит и может происходить в её душе, – это не моё дело, это дело её совести, её личная ответственность перед Богом", – сказал он себе, почувствовав облегчение от осознания, что нашёл тот пункт законодательства, к которому относится возникшая ситуация.

"Итак, – заключил Алексей Александрович, – вопросы о её чувствах и тому подобное – это вопросы её совести, до которой мне нет дела. Моя же обязанность чётко определена. Как глава семьи, я обязан руководить ею и, следовательно, несу за неё частичную ответственность. Я должен указать на опасность, которую вижу, предостеречь и даже использовать свою власть. Я должен ей всё высказать".

— Итак, — сказал себе Алексей Александрович, — вопросы о её чувствах — это вопросы её совести, до которых мне дела нет. Моя обязанность ясна. Как глава семьи, я должен руководить ею и, отчасти, нести ответственность. Я должен указать на опасность, предостеречь и, если потребуется, проявить власть. Я должен высказаться.

В голове Алексея Александровича сложилось всё, что он скажет жене. Обдумывая речь, он пожалел, что тратит время и силы ума на домашние дела. Но, несмотря на это, в голове его сложилась чёткая последовательность речи, словно доклад. «Я должен сказать следующее: во-первых, объяснить значение общественного мнения и приличий; во-вторых, религиозное значение брака; в-третьих, указать на возможное несчастье для сына; в-четвертых, указать на её собственное несчастье». И, сложив пальцы в замок, ладонями вниз, Алексей Александрович потянул, и пальцы затрещали в суставах.

Этот жест, дурная привычка — соединять руки и трещать пальцами — всегда успокаивал его и приводил в порядок, который сейчас был так нужен. У подъезда послышался звук подъехавшей машины. Алексей Александрович остановился посреди комнаты.

На лестнице послышались женские шаги. Алексей Александрович, готовый к своей речи, стоял, сжимая скрещенные пальцы и ожидая, не треснет ли ещё где. Один сустав треснул.

По звуку лёгких шагов на лестнице он почувствовал её приближение, и, хотя он был доволен своей речью, ему стало страшно перед предстоящим разговором...

IX.

Анна шла, опустив голову и перебирая бахрому шарфа. Лицо её блестело, но блеск этот был не весёлый, а напоминал зловещий отблеск пожара в ночи. Увидев мужа, Анна подняла голову и, словно просыпаясь, улыбнулась.

— Ты не спишь? Вот чудо! — сказала она, скинула шарф и, не останавливаясь, пошла в ванную. — Пора, Алексей Александрович, — проговорила она из-за двери.

— Анна, мне нужно с тобой поговорить.

— Со мной? — удивлённо сказала она, вышла из ванной и посмотрела на него. — Что такое? О чём это? — спросила она, садясь. — Ну, давай поговорим, если так нужно. А лучше бы спать.

Анна говорила первое, что приходило в голову, и удивлялась своей способности лгать. Как просты и естественны были её слова, и как правдоподобно звучало её желание спать! Она чувствовала себя облачённой в броню лжи. Она чувствовала, что невидимая сила помогает и поддерживает её.

— Анна, я должен тебя предостеречь, — сказал он.

— Предостеречь? — сказала она. — От чего?

– Предостеречь? – переспросила она. – В чем именно?

Она смотрела так просто и беззаботно, что посторонний человек, не знавший её так, как муж, не заметил бы ни тени фальши в её голосе или словах. Но он-то знал её наизусть. Знал, что если он задержится на пять минут, она обязательно спросит, в чем дело. Знал, что она всегда делилась с ним своими радостями, печалями, всем, что у неё на душе. И теперь, видеть, как она избегает его взгляда, не хочет говорить о себе, значило очень многое. Он чувствовал, что глубина её души, всегда открытая для него, теперь закрыта на замок. И, судя по её тону, она даже не испытывала неловкости по этому поводу. Словно говорила: "Да, закрыта, и так будет впредь". Он ощутил себя человеком, вернувшимся домой и обнаружившим, что дверь заперта. "Но, может быть, ключ ещё найдется", – подумал Алексей Александрович.

– Я хочу предостеречь тебя, – тихо произнес он, – от того, что по неосторожности и легкомыслию ты можешь дать повод для пересудов. Твоё слишком оживленное общение сегодня с… с этим волонтёром, Вронским (он произнес это имя твердо и спокойно), привлекло внимание.

Он говорил и смотрел в её смеющиеся глаза, которые теперь казались ему непроницаемыми и пугающими. И, говоря, чувствовал всю тщетность своих слов.

– Ты всегда так, – ответила она, словно совершенно не понимая его и намеренно выхватывая из его слов только последнее. – То тебе не нравится, что я скучная, то тебе не нравится, что я веселая. Мне было нескучно. Тебя это задевает?

Алексей Александрович вздрогнул и сжал руки, чтобы начать хрустеть пальцами.

– Ах, пожалуйста, не хрусти, я так не люблю, – сказала она.

– Анна, это ты? – тихо спросил Алексей Александрович, сделав над собой усилие и сдержав движение рук.