Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 34)

— Даже после свадьбы? — шутливо спросила жена посла.

— Никогда не поздно покаяться, — произнес дипломат английскую пословицу.

— Вот именно, — подхватила Бетси, — нужно ошибиться и исправить. Что вы об этом думаете? — обратилась она к Анне, которая с едва заметной твердой улыбкой на губах молча слушала этот разговор.

— Я думаю, — сказала Анна, играя снятой перчаткой, — я думаю... сколько голов, столько умов, и сколько сердец, столько видов любви.

Вронский смотрел на Анну и с замиранием сердца ждал, что она скажет. Он вздохнул с облегчением, словно избежав опасности, когда она произнесла эти слова.

Вронский смотрел на Анну, затаив дыхание, ожидая её слов. Когда она заговорила, он выдохнул, словно опасность миновала.

— А мне тут из Москвы написали, — вдруг сказала Анна. — Говорят, Китти Щербацкая совсем плоха.

— Неужели? — нахмурился Вронский.

Анна строго взглянула на него.

— Тебя это не волнует?

— Напротив, очень даже. Что именно пишут, если можно узнать? — спросил он.

Анна поднялась и направилась к Бетси.

— Дайте мне чашку чая, — сказала она, остановившись за её стулом.

Пока Бетси наливала чай, Вронский подошёл к Анне.

— Так что там пишут? — повторил он.

— Я часто думаю, что мужчины не понимают, что такое подлость, хотя постоянно о ней рассуждают, — сказала Анна, не отвечая ему. — Давно хотела тебе сказать, — добавила она и, пройдя несколько шагов, села у углового стола с альбомами.

— Не совсем понимаю, к чему ты клонишь, — сказал он, подавая ей чашку.

Она взглянула на диван рядом с собой, и он тут же сел.

— Да, я хотела сказать, — произнесла она, не глядя на него. — Ты поступил плохо, очень плохо.

— Разве я не знаю, что поступил плохо? Но кто причина того, что я так поступил?

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она, строго глядя на него.

— Ты знаешь, зачем, — ответил он смело и радостно, встречая её взгляд и не отводя глаз.

Не он, а она смутилась.

— Это лишь доказывает, что у тебя нет сердца, — сказала она. Но взгляд её говорил, что она знает, что сердце у него есть, и именно этого она и боится.

— То, о чём ты сейчас говорила, было ошибкой, а не любовью.

— Ты помнишь, я запретила тебе произносить это слово, это мерзкое слово, — вздрогнув, сказала Анна. Но тут же она почувствовала, что одним этим "запретила" она признала за собой некие права на него и тем самым поощрила его говорить о любви. — Я давно хотела тебе это сказать, — продолжала она, решительно глядя ему в глаза и вся пылая румянцем, обжигавшим её лицо, — а сегодня я специально приехала, зная, что встречу тебя. Я приехала сказать, что это должно закончиться. Я никогда ни перед кем не краснела, а ты заставляешь меня чувствовать себя виноватой в чём-то.

Он смотрел на неё и был поражён новой, духовной красотой её лица.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил он просто и серьёзно.

— Я хочу, чтобы ты поехал в Москву и попросил прощения у Китти, — сказала она.

— Ты этого не хочешь, — сказал он.

Он видел, что она говорит то, что заставляет себя сказать, а не то, чего хочет на самом деле.

— Если ты любишь меня, как говоришь, — прошептала она, — то сделай так, чтобы я была спокойна.

Лицо его просияло.

— Разве ты не знаешь, что ты для меня вся жизнь? Но спокойствия я не знаю и не могу тебе дать. Всего себя, любовь... да. Я не могу думать о тебе и о себе отдельно. Ты и я для меня одно. И я не вижу впереди возможности спокойствия ни для себя, ни для тебя. Я вижу возможность отчаяния, несчастья... или я вижу возможность счастья, какого счастья!.. Разве оно невозможно? — добавил он одними губами, но она услышала.

Она напрягла все силы ума, чтобы сказать то, что должна; но вместо этого она остановила на нём взгляд, полный любви, и ничего не ответила.

"Вот оно! — с восторгом подумал он. — Тогда, когда я уже отчаялся и когда, казалось, этому не будет конца, — вот оно! Она любит меня. Она признаётся в этом".

— Тогда сделай это для меня, никогда не говори мне этих слов, и будем просто друзьями, — сказала она словами. Но совсем другое говорил её взгляд.

– Тогда сделай это ради меня, никогда не говори этих слов, и мы останемся просто друзьями, – произнесла она, но взгляд говорил совсем другое.

– Друзьями мы не будем, ты сама это знаешь. А будем ли мы самыми счастливыми или самыми несчастными – это в твоей власти.

Она хотела что-то сказать, но он перебил:

– Я прошу лишь об одном – о праве надеяться, мучиться, как сейчас. Но если и это невозможно, скажи мне исчезнуть, и я исчезну. Ты не увидишь меня больше, если мое присутствие тебе тягостно.

– Я не хочу, чтобы ты уходил.

– Только ничего не меняй. Оставь все как есть, – произнес он дрожащим голосом. – Вот твой муж.

Действительно, в этот момент Алексей Александрович, со своей неторопливой, немного неуклюжей походкой, вошел в гостиную.

Окинув взглядом жену и Вронского, он подошел к хозяйке и, усевшись за чашку чая, заговорил своим размеренным, всегда отчетливым голосом, в привычном шутливом тоне, подтрунивая над кем-то.

– У вас тут прямо филиал "Рамштайна" в полном составе, – сказал он, оглядывая собравшихся, – все грации и музы.

Но княгиня Бетси терпеть не могла этого его тона, этой иронии, как она это называла, и, как опытная хозяйка, тут же перевела разговор на серьезную тему – о новой волне мобилизации. Алексей Александрович немедленно увлекся дискуссией и стал серьезно отстаивать необходимость указа перед княгиней Бетси, которая его критиковала.

Вронский и Анна продолжали сидеть у маленького столика.

– Это становится неприлично, – прошептала одна дама, указывая взглядом на Каренину, Вронского и ее мужа.

– Что я тебе говорила? – ответила приятельница Анны.

Но не только эти дамы, почти все присутствующие, даже княгиня Мягкая и сама Бетси, то и дело бросали взгляды на эту пару, отдалившуюся от общего круга, как будто это им мешало. Только Алексей Александрович ни разу не посмотрел в их сторону и не отвлекался от интересного разговора.

Заметив общее неприятное впечатление, княгиня Бетси подсадила на свое место слушателя Алексея Александровича другое лицо и подошла к Анне.

– Я всегда восхищаюсь ясностью и точностью выражений вашего мужа, – сказала она. – Даже самые сложные вещи становятся понятными, когда он говорит.

– О, да! – ответила Анна, сияя улыбкой счастья и не вникая ни в одно слово из того, что говорила ей Бетси. Она подошла к большому столу и включилась в общий разговор.

Алексей Александрович, просидев полчаса, подошел к жене и предложил поехать домой вместе, но она, не глядя на него, ответила, что останется на ужин. Алексей Александрович раскланялся и ушел.

Старый, грузный татарин, водитель Карениной, в блестящей кожаной куртке, с трудом удерживал замерзшего левого коня, который вставал на дыбы у подъезда. Охранник стоял, открыв дверцу. Консьерж стоял, держа входную дверь. Анна Аркадьевна маленькой, быстрой рукой отцепляла кружево рукава от крючка шубы и, наклонив голову, с восхищением слушала, что говорил ей на прощание Вронский.

– Ты ничего не сказала. Допустим, я ничего и не требую, – говорил он, – но ты знаешь, что мне нужна не дружба. Мне возможно только одно счастье в жизни – это слово, которое ты так не любишь... да, любовь...

– Любовь... – повторила она медленно, внутренним голосом, и вдруг, в тот же момент, когда отцепила кружево, добавила: – Я потому и не люблю этого слова, что оно для меня слишком много значит, гораздо больше, чем ты можешь понять, – и она взглянула ему в лицо. – До свидания!

Она подала ему руку и быстрым, уверенным шагом прошла мимо консьержа и скрылась в машине.

Она протянула ему руку, и, чеканя шаг, словно на плацу, прошла мимо охранника в форме и скользнула в машину.

Ее взгляд, прикосновение опалили его. Он прикоснулся губами к ладони, к тому месту, где коснулась она, и поехал домой, окрыленный ощущением, что сегодня он продвинулся к своей цели дальше, чем за последние два месяца.

VIII.

Алексей Александрович не увидел ничего предосудительного в том, что его жена сидела за отдельным столиком с каким-то военным и оживленно беседовала; но он заметил, что для других в зале это выглядело… пикантно, и потому это показалось пикантным и ему. Он решил, что нужно поговорить с женой.

Вернувшись домой, Алексей Александрович прошел в свой кабинет, как обычно, и уселся в кресло, раскрыв на закладке книгу по геополитике, и читал до часу ночи, как всегда; только изредка потирал высокий лоб и встряхивал головой, словно отгоняя навязчивые мысли. В обычное время он встал и совершил свой ночной ритуал. Анны Аркадьевны еще не было. С книгой под мышкой он поднялся наверх; но сегодня, вместо привычных мыслей о служебных делах, его мысли были заняты женой и каким-то неприятным инцидентом, связанным с ней. Вопреки своей привычке, он не лег в постель, а, заложив руки за спину, принялся мерять шагами комнаты. Он не мог уснуть, чувствуя, что ему необходимо обдумать возникшую ситуацию.

Когда Алексей Александрович решил, что нужно поговорить с женой, ему казалось это простым делом; но теперь, когда он начал обдумывать этот разговор, он показался ему сложным и деликатным.