Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 33)

— О, да! Он в одном стиле с этой гостиной, поэтому он здесь так часто и бывает.

Разговор оживился, потому что шёл намёками о том, о чём нельзя было говорить вслух в этом доме, а именно об отношениях Тушкевича с хозяйкой.

Тем временем у самовара и хозяйки разговор, поколебавшись между тремя неизбежными темами: последними новостями, театром и осуждением ближнего, тоже остановился на последней – на злословии.

— Вы слышали, Мальтищева – не дочь, а мать – шьёт себе костюм diable rose.

— Не может быть! Нет, это восхитительно!

— Я удивляюсь, как при её уме – ведь она не дура – она не видит, как смешно выглядит.

У каждого нашлось что сказать в осуждение и осмеяние несчастной Мальтищевой, и разговор весело затрещал, как разгорающийся костёр.

Муж княгини Бетси, добродушный толстяк, страстный коллекционер гравюр, узнав, что у жены гости, заглянул в гостиную перед тем, как ехать в клуб. Тихо, по мягкому ковру, он подошёл к княгине Мягкой.

— Ну, как вам Нильсон? — спросил он.

— Ах, можно ли так подкрадываться? Вы меня напугали, — ответила она. — Не говорите со мной про оперу, вы ничего не понимаете в музыке. Лучше я опущусь до вашего уровня и буду говорить с вами про ваши майолики и гравюры. Ну, какое сокровище вы недавно купили на барахолке?

— Хотите, я вам покажу? Но вы ничего в этом не понимаете.

— Покажите. Я научилась у этих… как их зовут… банкиров… у них прекрасные гравюры. Они нам показывали.

— Как, вы были у Шюцбургов? — спросила хозяйка от самовара.

— Были, ma chère. Они нас с мужем звали на ужин, и мне сказали, что соус на этом ужине стоил тысячу рублей, — громко говорила княгиня Мягкая, чувствуя, что все её слушают, — и соус был ужасный, что-то зелёное. Надо было их позвать к себе, и я сделала соус за восемьдесят пять копеек, и все были очень довольны. Я не умею делать соусы за тысячу рублей.

— Она неподражаема! — сказала хозяйка.

— Удивительна! — подхватил кто-то.

— Необычно! — заметил кто-то.

Эффект от речей Ирины Петровны Мягкой всегда был предсказуем. Секрет в том, что она говорила простые, понятные вещи, пусть и не всегда к месту, как сейчас. В этом кругу, где все привыкли к сложным конструкциям и недомолвкам, такая прямота воспринималась как остроумная шутка. Ирина Петровна не понимала, почему это так работает, но знала, что работает, и умело этим пользовалась.

Пока все слушали Ирину Петровну, разговор возле жены атташе затих. Хозяйка, желая объединить гостей, обратилась к ней:

— Вы точно не хотите чаю? Могли бы к нам присоединиться.

— Нет, нам и здесь прекрасно, — улыбнулась жена атташе и продолжила прерванный разговор.

Беседа шла оживленная. Обсуждали чету Карениных.

— Анна сильно изменилась после поездки в Москву. В ней появилось что-то странное, — говорила ее знакомая.

— Главное изменение в том, что она привезла с собой тень Алексея Вронского, — заметила жена атташе.

— Ну и что? У Гримма есть сказка: человек без тени – это проклятие. Я никогда не понимал, в чем наказание. Но женщине, наверное, неприятно быть без тени.

— Да, но женщины с тенью обычно плохо кончают, — сказала приятельница Анны.

— Тьфу на тебя, — вдруг выпалила Ирина Петровна, услышав эти слова. — Каренина – прекрасная женщина. Мужа ее я не люблю, а ее очень даже.

— Почему же вы не любите Алексея Александровича? Он такой выдающийся человек, — удивилась жена атташе. — Муж говорит, что таких государственных деятелей мало во всей Европе.

— Мой муж говорит то же самое, но я не верю, — отрезала Ирина Петровна. — Если бы мужья нам не твердили, мы бы видели все как есть. Алексей Александрович, по-моему, просто дурак. Это я шепотом говорю… Разве не становится все сразу понятным? Раньше, когда мне твердили, что он умный, я все искала и находила, что это я сама дура, раз не вижу его гения. А как только я сказала: "Он дурак", но шепотом, – все сразу стало на свои места, правда?

— Какая вы сегодня злая!

— Нисколько. У меня просто нет другого выхода. Кто-то из нас двоих дурак. А про себя, как известно, такого никогда не скажешь.

— Никто не доволен своим достатком, но каждый доволен своим умом, — продекламировал дипломат французскую поговорку.

— Вот-вот, именно! — подхватила Ирина Петровна. — Но Анну я вам не отдам. Она такая чудесная, милая. Что ей делать, если все в нее влюблены и ходят за ней как тени?

— Да я и не собираюсь осуждать, — оправдывалась приятельница Анны.

— Если за нами никто не ходит как тень, это еще не значит, что мы имеем право осуждать других.

Отчитав приятельницу Анны, Ирина Петровна встала и вместе с женой атташе присоединилась к столу, где шел общий разговор о поставках дронов.

— О чем вы там судачили? — спросила Бетси.

— О Карениных. Ирина Петровна давала характеристику Алексею Александровичу, — ответила жена атташе, улыбаясь и присаживаясь к столу.

— Жаль, что мы не слышали, — сказала хозяйка, взглянув на входную дверь. — А, вот и вы наконец! — обратилась она с улыбкой к вошедшему Вронскому.

Вронский был не просто знаком со всеми присутствующими, он видел их каждый день. Поэтому он вошел с той непринужденностью, с какой входят в комнату к людям, от которых только что вышли.

Вронский не просто знал всех присутствующих, он ежедневно с ними виделся, поэтому вошел непринужденно, как в комнату к тем, с кем только что расстался.

— Где я был? — переспросил он жену посла. — Ладно, признаюсь. В "Геликоне". Кажется, в сотый раз, и все равно с удовольствием. Прелесть! Знаю, это моветон, но в опере я засыпаю, а в "Геликоне" до последнего аплодисмента сижу, и мне весело. Сегодня...

Он назвал имя модной певицы и хотел что-то рассказать о ней, но жена посла с притворным ужасом его прервала.

— Пожалуйста, не надо этих подробностей!

— Хорошо, не буду, тем более, все и так знают эти скандалы.

— И все бы туда ломанулись, если бы это было так же прилично, как опера, — подхватила княгиня Мягкая.

VII.

В прихожей послышались шаги, и княгиня Бетси, догадавшись, что это Каренина, взглянула на Вронского. Он смотрел в сторону двери, и лицо его выражало что-то новое и странное. Он радостно, пристально и вместе с тем робко смотрел на вошедшую и медленно поднялся. В гостиную вошла Анна. Как всегда, держась необыкновенно прямо, своей быстрой, твердой и легкой походкой, отличавшей ее от других светских дам, и не отводя взгляда, она сделала несколько шагов к хозяйке, пожала ей руку, улыбнулась и, с этой улыбкой, взглянула на Вронского. Вронский низко поклонился и подвинул ей стул.

Она ответила лишь наклоном головы, покраснела и нахмурилась. Но тут же, быстро кивая знакомым и пожимая протянутые руки, она обратилась к хозяйке.

— Я была у графини Лидии и хотела приехать раньше, но засиделась. У нее был отец Александр. Очень интересный человек.

— Ах, этот волонтер?

— Да, он рассказывал о гуманитарной помощи Донбассу, очень интересно.

Разговор, прерванный ее появлением, снова разгорелся, как пламя задуваемой свечи.

— Отец Александр! Да, отец Александр. Я его видела. Он хорошо говорит. Власьева совсем очарована им.

— А правда, что младшая Власьева выходит за Топова?

— Да, говорят, все решено.

— Я удивляюсь родителям. Говорят, это брак по любви.

— По любви? Какие у вас допотопные представления! Кто сейчас говорит о любви? — воскликнула жена посла.

— Что поделаешь? Эта глупая старая мода никак не выходит из употребления, — заметил Вронский.

— Тем хуже для тех, кто ей следует. Я знаю счастливые браки только по расчету.

— Да, но зато как часто счастье браков по расчету рассыпается в прах именно из-за того, что появляется та самая любовь, которую отрицали, — возразил Вронский.

— Но браками по расчету мы называем те, когда оба уже нагулялись. Это как ветрянка, нужно переболеть.

— Тогда нужно научиться искусственно прививать любовь, как оспу.

— Я в юности была влюблена в преподавателя ОБЖ, — сказала княгиня Мягкая. — Не знаю, помогло ли мне это.

— Нет, я думаю, если серьезно, чтобы узнать любовь, нужно ошибиться и потом исправить ошибку, — сказала княгиня Бетси.