Ю. Несбё – Выстрел милосердия (страница 1)

От переводчика

Меня зовут knigaperevodchik. Сразу честно: я не переводчик по профессии и не знаю ни норвежского, ни английского.

Поэтому книга делалась так. Черновой машинный перевод с оригинального норвежского языка: почти всю книгу перевела проверенная временем «старушка» Gemini 3.5, одну главу (32-ю,из за цензуры) — Gemini 3.8. Затем — читка книги целиком, и внесение заметок: я собрал 232 собственные заметки с вопросами к переводу и прогнал каждую через норвежский оригинал, а спорные места — ещё и через уже существующий русский перевод от Глеба (да перевод этой книги, уже был до меня). Правки в текст вносил ИИ-редактор Muse Spark 1.3 под моей координацией: я ставил задачу и принимал каждое решение.

Что сделано: разобраны все 232 заметки; внесены более 250 точечных правок (смысл, пол и лица говорящих, должности в киногруппе, термины вроде mord/drap и hen, падежи, опечатки); добавлено более 60 сносок — фильмы, реалии Осло, юридические и буддийские термины; расставлены разрывы между сценами; унифицированы имена, буква ё и кавычки.

Гарантировать полное отсутствие огрехов не могу — но могу гарантировать, что ни одно место не осталось «просто так»: за каждой строкой стоит проверка по оригиналу. Нашли ошибку — напишите, исправлю: t.me/knigaperevodchik

Приятного чтения.

Пролог

Через открытую балконную дверь квартиры позади себя Харри слышал, как Элвис Костелло поет бесконечно медленную и красивую песню «Shipbuilding» («Судостроение»). До полуночи оставалось два часа. Харри смотрел на свой город, Осло. Он лежал под ним, словно перевернутое звездное небо. Он посмотрел вниз, между носками своих поношенных ботинок Dr. Martens, которые выступали за узкий каменный выступ, на котором он балансировал. Семнадцатью этажами ниже снег на склоне, спускающемся к реке Акерсэльва, отливал серым глянцем. На мосту Саннербруа было всего несколько машин и ни одного пешехода. Никто не увидит его падения. Нарядно одетые люди сидели в теплых домах, и их взгляды были устремлены в другую сторону. Вперед. Люди вели обратный отсчет, готовясь войти в новый год с шумом. Харри же вел обратный отсчет, чтобы уйти из старого года и этой старой жизни с глухим шлепком о землю там, внизу, и его взгляд был обращен назад.

Этот день он посвятил инвентаризации своей жизни. Он был безработным полицейским и алкоголиком, перешагнувшим пятидесятилетний рубеж. На его совести было пять убийств, три из которых до сих пор не давали ему покоя. У него был один друг, на которого он мог рассчитывать, да и тот тоже алкоголик. У него был взрослый пасынок, которого он не хотел обременять, и биологический сын от жены коллеги. Но со всем этим ещё можно было жить. Все дело было в Ракели. Женщине, которую он любил больше, чем ненавидел себя. Она была мертва уже больше двух лет. Два года он провел словно похороненным заживо, хотя мог бы уже быть мертвым и свободным. Он пытался спиться до смерти, но и в этом потерпел неудачу. Это, конечно, могло бы стать его новогодним обещанием самому себе, но нынешний путь был проще и быстрее.

Порыв ветра качнул его, и, чтобы не упасть на крошечный, размером с обувную коробку балкон, какими оборудовались подобные послевоенные многоэтажки, он подался вперед. Ветер резко стих, и он поспешил отклониться назад. Равновесие восстановилось, и он тихо выругался на то, что избыточный инстинкт выживания его старого тела предал его. Сердце бешено колотилось в груди, словно хотело вырваться наружу, прочь от этого сумасшедшего. Харри перевел дух. «Diving for Dear Life» («Цепляясь за жизнь»), — пел Элвис Костелло. Да. Харри приподнял ботинок над перилами, но передумал. Снова поставил его, потому что как раз в этот момент началось оно. Второе, затяжное соло Чета Бейкера на трубе. Харри закрыл глаза. Подожди немного. Сначала музыка, затем темнота и свобода.

В его маленькой квартире тихо шуршала виниловая пластинка. Затем зазвучало соло Чета Бейкера, которое когда-то заставило Ракель заплакать. Это было смиренное соло, которое поначалу словно извинялось за то, что занимает пространство, а затем заполнило собой все вокруг — все эмоциональное пространство. Бейкер уже был героиновой развалиной, когда Костелло встретил джазового трубача в одном из лондонских клубов в 83-м и спросил, не мог бы тот прийти в студию и подыграть в одной песне. По словам Эйстейна, это была последняя запись Чета Бейкера перед тем, как его нашли мертвым на улице в Амстердаме после падения из окна отеля в возрасте 58 лет.

Соло близилось к концу. Он приготовился сделать этот маленький шаг в безболезненное ничто. Внезапно ворвалась другая музыка. Los Lobos. «Will the Wolf Survive?» («Выживет ли волк?»). Гитарный рифф, звучавший как у ресторанного ансамбля, — впрочем, они и были хорошей танцевальной группой. Харри открыл глаза, достал телефон и посмотрел на экран. Чертыхаясь, он сошел с балконного выступа и нажал кнопку приема.

— Слушаю.

— Просто хотел поздравить с Новым годом, — сказал Олег, его пасынок. — Как дела?

— По шкале от девяти до десяти, — ответил Харри.

— Девять, — закончил Олег.

Глава 1

Новый год начнется через несколько часов, а лист в пишущей машинке передо мной по-прежнему чист и пуст.

Я — рассказчик. Но истории пока нет. Это секунды перед тем, как мой палец ударит по клавише, которая прижмет литеру к красящей ленте и оставит на листе первую букву. Пока ещё ничто из задуманного мной не обязано случиться.

Я — рассказчик и не знаю, что мной движет. Пожалуй, я могу сформулировать несколько предположений, основанных на том, что, по словам других художников, составляет смысл их творчества. Те, кто не приукрашивает собственные мотивы, звучат честнее, но если они похожи на меня, то они и сами этого не знают — во всяком случае, по-настоящему. Ближе всего к ответу я подхожу, когда цитирую Лютера из шедевра Уолтера Хилла «Воины» 1979 года[1]: на вопрос о том, зачем он убивает, тот отвечает: «Без причины. Мне просто нравится делать такие вещи».

Одно я знаю точно: на этот раз я создам произведение искусства, которое никто не сможет проигнорировать. На этот раз оно будет моим, и только моим.

Лист бумаги чист. Я ещё могу передумать. Пусть новый год будет таким же, как все предыдущие, — безопасным и нереализованным.

Или же я могу написать этот фильм. Снять его и срежиссировать. Сыграть в нем. А потом смонтировать именно так, как мне захочется. Я собираюсь назвать его просто — «Фильм». Потому что это будет последнее, что я сделаю, — то, что определит меня в памяти потомков.

Я делаю глубокий вдох.

Затем я нажимаю первую клавишу. Это «Ф».

Глава 2

Фелиция любовалась своей улыбкой кинозвезды на большом экране. Ровные белые зубы, очерченные кроваво-красными губами. Именно она сделала ей карьеру. Ну и глаза, конечно. Изумрудно-зеленые — режиссер льстил ей, расхваливая их, чтобы затащить в свою картину. И надо признать, при таком профессиональном освещении, как сейчас, они и правда могли так выглядеть.

Свет погас. Это была новогодняя ракета: её запустили слишком рано в звездное небо прямо над ней, и теперь она погасла. И это, в общем-то, подводило итог всему. Она отвернулась от своего отражения в темном стекле офисного здания и затопала ногами по тротуару, тщетно пытаясь согреться. Было восемь вечера, термометр показывал минус двенадцать. Но ощущалось как минус двадцать — особенно здесь, когда стоишь на последней «панельной» улице в Квадратурене, историческом центре Осло, а с ещё не затянувшегося льдом фьорда дует ледяной ветер.

Девиц на панели сегодня почти не было видно. И никаких сутенеров, разумеется, — те наверняка вовсю праздновали где-нибудь Новый год, охлаждая шампанское. У самой Фелиции сутенера никогда не было. Как и менеджера. Да и вообще, она ненавидела саму мысль о начальстве.

Единственным её хозяином был героин.

И его она тоже ненавидела. Разглядывая свое отражение в окне, она видела: высокие скулы, когда-то подчеркивавшие её красоту, теперь лишь выдавали её пугающую, макабрическую худобу.

В этом крылся горький парадокс: единственный талант, которым её наделила природа, — магнетизм, способность приковывать к себе взгляды и мужчин, и женщин, — соседствовал с инстинктивной тошнотой от того, что на неё смотрят. Даже после многих лет в проституции она категорически не терпела зажженного света и старалась не снимать с себя лишней одежды. Не потому, что ей было чего стыдиться или она робела, — господи, она ведь была редкой красавицей. Все дело было во взгляде. В чужом взгляде, который требовал воли, пытался подчинить тебя, стать твоим хозяином. Ведь это они платили. За билет в кино, за минет или за ночь в постели. Она, конечно, могла бы утверждать, что всё так и началось — с крошечных доз, помогавших унять эту тошноту, когда помреж кричал «Мотор!» и камера начинала работать. Потом дозы выросли, и героин требовался уже и тогда, когда камера молчала. И всё это продолжилось, когда её едва начавшаяся кинокарьера внезапно оборвалась, и ей, совсем ещё девчонке, пришлось оплачивать следующую дозу, играя новую роль — роль похотливой девки.

Фелиция снова посмотрела на часы. Десять минут девятого. Черт, какая же холодина. И ведь станет ещё холоднее. У Фелиции был новогодний зарок: завязать с героином. Слезть насухую. Она уже справлялась с этим раньше, но от одних воспоминаний её бросало в дрожь. Само это выражение намекало на страшный озноб во время ломки, когда кожа покрывается пупырышками, как у ощипанной индейки. Впрочем, хуже уже быть не могло — она и так промерзла до самых костей. Поэтому она дала себе обещание: сделать один последний укол перед полуночью, войти в новый год на высокой волне кайфа, а потом — всё, завязать навсегда.