Ю. Несбё – Выстрел милосердия (страница 3)

— Заткнись! — рявкнул он с внезапной яростью в голосе. — Просто кивни, если понимаешь.

Фелиция открыла и закрыла рот. Потом кивнула. Подчинилась. Так же, как всегда подчинялась мужчинам, которых выбирала со своим неизменно дурным вкусом.

— Спасибо, — сказал он. — Готова? Ты ведь немного смыслишь в кино, так что скажи: знаешь, кто придумал слоган «Бойся. Бойся до дрожи» к «Мухе»[3] Нет? Мел Брукс. Забавно, что это был комик, правда? Мне это вспомнилось, потому что в этой маске ты чертовски похожа на муху. Так что вот тебе режиссёрская задача: бойся. Начинаем...

Он нажал пальцем на боковую кнопку телефона. Кнопка записи загорелась красным, побежал таймер. Затем он включил дрель, и тонкий, пронзительный визг впился ей в барабанные перепонки.

Она видела на экране, как бледнеет её собственное лицо, как открывается рот и расширяются от ужаса глаза. Это было несравнимо с отражением в зеркале — казалось, она смотрит на постороннего человека, на актрису в дешёвом хорроре. Может, это просто кошмарный сон? Поверх телефона она видела, как мужчина пристально смотрит в видоискатель камеры. Когда она снова перевела взгляд прямо перед собой, под телефоном что-то зашевелилось. Сверло. Словно рожки улитки, оно медленно приближалось к её лицу на уровне рта.

Она мгновенно поняла: это не сон. Она сейчас умрёт. Теперь сомнений не оставалось. В памяти всплыло то, что шепнула ей скрипт-супервайзер, когда она впервые оказалась на большой съёмочной площадке: «Помни, самое заветное желание каждого, абсолютно каждого на этой площадке — быть режиссёром».

— Зачем? — закричала Фелиция, заходясь в паническом плаче. — Зачем ты это делаешь?

Мужчина не ответил, лишь слабая улыбка тронула его губы. Он был доволен тем, что видел в видоискателе, доволен тем, что она ему давала.

Она металась головой из стороны в сторону, запрокидывала её назад, подавала вперёд, не переставая кричать. Но дрель и телефон были примотаны к маске слишком надёжно. Она почувствовала прикосновение сверла к нижней губе.

Она оборвала крик и крепко стиснула зубы. Было неправдой то, что она хотела поскорее расстаться с жизнью только потому, что этот год не задался. Она хотела пожить ещё. Пусть даже это будут ещё несколько дерьмовых лет. Она хотела увидеть эти чёртовы новогодние ракеты. Но теперь она чувствовала, как вращающееся остриё упёрлось в эмаль зубов, как вибрация расходится по всей голове, как в нос бьёт резкий запах палёной кости. Она поняла, что лишилась единственного, что у неё оставалось, — своей улыбки кинозвезды, и что сверло вот-вот доберётся до нервов. Она смотрела на экран телефона, видя, как катятся её слёзы, оставляя влажные дорожки на припудренных морщинах.

У киношников из бункера в Пайнвуде было одно выражение. Оно означало самый последний дубль в последний съёмочный день актёра — перед тем, как он получит дежурные аплодисменты группы, соберёт вещи и уедет домой.

Они называли это выстрелом милосердия.[4]

Глава 3

Олег Фёуке встал за спиной облаченного в белый защитный костюм криминалиста и посмотрел на лежащее на полу тело.

— Ну что? — спросил Олег.

— Новый год начался рановато, если можно так выразиться, — ответил Роар Мидтстуэн, не поднимая глаз.

Олег кивнул. Было шесть часов утра. Он услышал негромкий хлопок и посмотрел в окно. Одинокая новогодняя ракета, безнадёжно опоздавшая на праздник, только что взорвалась над холмом Экеберг[5]. Сверкающие искры осыпались на темные дома со спящими жителями, которым — когда окончательно рассветет — предстояло проснуться под трансляцию Новогоднего концерта Венского филармонического оркестра из Золотого зала Музикферайн и прыжков с трамплина в Гармиш-Партенкирхене, где квалификационный отбор прошли всего трое норвежцев. Именно таким был и план Олега, когда они с Хельгой укладывали детей, которым впервые в жизни разрешили не спать до полуночи.

— Значит, ты пошел в своего отчима, — заметил Мидтстуэн, фотографируя труп.

— В каком смысле?

— Сразу мчишься на место преступления.

Олег пожал плечами. Отдел убийств работал совсем не так, как показывают в кино: стратегические следователи вовсе не неслись сломя голову на место происшествия, едва раздавался сигнал о преступлении. Иногда они и вовсе там не появлялись, довольствуясь фотографиями и схемами. Но только не Харри. Ему нужно было увидеть все самому, как он однажды объяснял Олегу. Понюхать. Услышать. Прочувствовать атмосферу, которая порой буквально сочилась из стен.

Получив должность следователя, Олег был готов к тому, что его начнут сравнивать с отчимом. Харри, как-никак, был легендой. И, пожалуй, своего рода призраком. Впрочем, Олег приехал сюда вовсе не для того, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. Он просто не видел причин отказываться от методов, которые уже доказали свою эффективность.

Он осмотрелся. Вдохнул воздух. Прислушался. Закрыл глаза и попытался сосредоточиться на ощущениях. Но мысли невольно упрямо унеслись туда, куда ему возвращаться совсем не хотелось. Он мысленно выругался и снова открыл глаза. Постарался сосредоточиться на деле.

Если не считать двери, которую явно взломали ломом или чем-то похожим, никаких следов борьбы или попыток бега не наблюдалось. Мужчина лежал на толстом ковре между письменным столом и книжным шкафом. Ковер впитал большую часть крови из огнестрельных ран — одной в лоб, другой в грудь. Пиджак аккуратно висел на стуле за столом. Похоже, убийца приложил все усилия, чтобы оставить комнату настолько чистой и прибранной, насколько это было возможно.

— Орудие убийства нашли?

— Ничего.

— Могу я осмотреться?

— Держись ближе к стенам и ничего не трогай.

Олег вздохнул и кивнул, глядя на свои поднятые ладони в латексных перчатках — дежурная поза криминалистов на месте преступления, чтобы случайно ни к чему не прикоснуться, например, не почесать щеку и не оставить собственную ДНК на уликах.

— Да-да, — сказал криминалист. — Я говорю это всем новичкам.

Квартира, расположенная на верхнем этаже, с видом на Бьёрвику и холм Экеберг, была больше, чем обычные квартиры в старых домах на восточной окраине города. Интерьер, мебель и картины на стенах явно указывали на то, что покойный много путешествовал. На письменном столе стояла фигурка сидящего Будды с загадочной улыбкой и закрытыми глазами. «От него помощи не дождешься», — подумал Олег и направился к кухне. Оттуда слабо пахло Таиландом: лимонным сорго, галангалом, кокосовым молоком и кориандром. Они с Хельгой ездили туда во время медового месяца и привезли домой массу воспоминаний и кулинарных рецептов. Олег часто готовил эти блюда, когда им хотелось устроить себе праздник, и весьма в этом преуспел. Но когда на свет появился Олав, Хельга заявила, что острые специи вредят грудному молоку, и с тайской кухней было покончено. Ещё одна вещь, оставшаяся в прошлом.

Он обошел остальную часть квартиры. Аккуратно прибранные детские комнаты. В спальне, у платяного шкафа возле заправленной двуспальной кровати, стоял криминалист и фотографировал одежду, подсвечивая её фонариком. Олег, должно быть, посмотрел на него с недоумением, потому что тот без лишних предисловий объяснил по-шведски, что камера делает снимки в инфракрасном диапазоне.

— Проявляет пятна крови и следы пороха, незаметные для глаз. Вы из оперативников?

— Да. Олег Фёуке, — он машинально протянул руку, но быстро отдернул её, заметив, что швед даже не шелохнулся, а лишь молча уставился на его ладонь.

— Извините, — сказал Олег, надеясь, что краска смущения не проступила на его лице.

— Все в порядке, вы, судя по всему, здесь новенький.

Олег кивнул.

— Я Эдди Йонассон, местный швед из криминалистической службы.

Они обменялись парой слов, после чего Олег прошел в ванную комнату. На зеркале не было никаких следов зубной пасты — не то что у них с Хельгой.

— Фёуке?

Мужчина, стоявший в дверном проеме, был ровесником Олега. На нем были широкие джинсы с высокой посадкой, модная куртка-бомбер и белые кроссовки с короткими носками, хотя на улице стоял трескучий мороз. Олег не понимал, почему все сотрудники дежурной службы криминалистов одеваются как золотая молодежь из престижных западных районов города, — возможно, это была какая-то шутка для своих, которую ему ещё никто не потрудился объяснить.

— Жена и дети сидят у соседей. Хочешь с ними поговорить?

Олег задумался, глядя на себя в зеркало над раковиной. Темные волосы и карие глаза достались ему от матери, Ракели Фёуке. Наверное, поэтому каждый раз, глядя в зеркало, он видел именно её. Или искал её взгляд. Ведь не проходило и дня, чтобы он не думал о ней. Тоска, которая, как он надеялся, со временем притупится, казалось, только росла. Прежде чем войти туда и заговорить с людьми, которые только что потеряли самого близкого человека, ему нужно было научиться отодвигать собственную боль в сторону. Сострадание не поможет ему найти того, кто убил мужчину в кабинете, а утешение — это забота священника.

Всему этому его научил Харри. И все же Олег знал: чем более замкнутым и холодным становилось бледное лицо Харри, чем равнодушнее казался его синий взгляд, тем сильнее бушевали внутри него чувства и скорбь. Сам Олег пережил смерть матери и сумел жить дальше. Возможно, потому, что у него появилась собственная семья, — так уж нас устроила эволюция. Харри же пошел на дно. Даже после того, как он нашел и убил убийцу Ракели Фёуке, Харри продолжил свое падение по спирали. Спасенный в самый последний момент — по иронии судьбы — новым делом об убийстве. Работа. Отвлечение. Возможность делать единственное, к чему, по его собственным словам, он был пригоден.