Ю. Аксенова – Морок (страница 9)

Не то, чтобы Фрэнк намеренно старался вытравить воспоминания. Наоборот, он рад был бы их сохранить. Но так само получалось, что они уходили, улетучивались с неправдоподобной стремительностью.

Гарри после разговора в аэропорту ни о чём Фрэнка не спрашивал и ни о чём ему не напоминал. Фрэнку иногда хотелось узнать, что происходит с памятью о его семье у Гарри, для которого они все тоже были почти семьёй. Но Фрэнк мучительно стыдился перед другом. Ему казалось, что Гарри однажды скажет: «Ты не уберёг, а я бы уберёг!» – и будет прав. Поэтому Фрэнк отдалился от Гарри.

Многочисленные знакомые, приятели, коллеги по работе с неизменной деликатностью обходили любые опасные темы.

Когда Фрэнк продавал дом, он стремился под влиянием острого горя избавиться от всех вещей, соприкосновение с которыми отзывалось непереносимой душевной болью, напоминая ему о прежней жизни. Он, пожалуй, и теперь не жалел о том, что сделал. До сих пор его сердце разрывалось, если он, проходя мимо магазина детских товаров или женской одежды, видел вещи, которые хотел бы купить своим детям или жене. Он не вынес бы жизни в музее ушедшего прошлого. Но фотографии… Он не представлял себе, что её черты так скоро изгладятся из его памяти. Что он с огромным усилием будет вспоминать разрез её глаз, форму губ, расположение родинок на теле.

Он стал бояться, что, если однажды ему посчастливится снова с ней встретиться, он её не узнает.

С трудом припомнив телефонный номер того дома, в котором прожил с любимой несколько лет, Фрэнк однажды набрал его. Проделать это, а потом слушать свободные гудки оказалось настоящей пыткой. И зачем только в человека встроен этот механизм бессмысленной надежды?!

Новые хозяева, купившие дом со всей обстановкой, зная, что прежний владелец ничего не желает забирать с собой, проявили безупречную порядочность: они могли бы продать фотографии или оставить на чердаке до лучших времён, когда коллекционерская цена на них возрастёт… Они сожгли в каминном огне все до единой.

Сниматься на видео жена не любила. Правда, Гарри – специалист экстра-класса – иногда снимал своей профессиональной камерой детей, и родители, конечно, попадали в кадр. Но все кассеты переправлялись бабушке в Москву.

Он забывал её привычки, характерные словечки, манеру одеваться. Чем больше усилий Фрэнк прилагал, чтобы припомнить детали, тем скорее рассыпался целостный образ его супруги. Поначалу он тяжело переживал эту последнюю потерю, тот факт, что и память отнята у него неведомой и неодолимой силой. В этот период он мечтал сойти с ума, чтобы любая встречная женщина казалась ему его единственной любимой.

Он действительно стал приглядываться к женщинам, которые ему встречались. Он пока ещё безошибочно определял: это не она! Но, вместе с тем, он неожиданно обнаружил, что другие женщины вызывают у него вполне определённый интерес. С этого момента ему стало значительно легче, как будто отсохла наконец какая-то часть души, которая долго мозжила и не давала о себе забыть.

Тем не менее, его вовсе не тянуло в водоворот лишённых души телесных наслаждений. Он, конечно, позволил себе несколько чисто технических интимных встреч, чтобы удостовериться – после стольких лет, проведённых с одной-единственной, что ЭТО бывает и с другими женщинами. Даже физическое удовлетворение, которое он получил от этих встреч, было минимальным. Ему было невыносимо совестно перед партнёршами за отсутствие каких-либо чувств со своей и с их стороны и тошно от необъяснимого ощущения совершаемого предательства. После этого Фрэнк стал искать.

Он вовсе не надеялся, что сумеет найти похожую на неё: не могло быть ни единой женщины, на неё похожей. Но он старался выбрать ту, что была бы симпатична ему своими душевными качествами, а не только физически привлекательна, ту, к которой чувствовал бы участие и дружеское расположение.

Со временем Фрэнк стал надеяться, что таким образом встретит и вернёт её: просто они не сразу узнают друг друга, а постепенно будут узнавать!

Он опять сблизился с Гарри. Посвятил того в свою теорию встречи и приобрёл привычку спрашивать: «Как ты думаешь, это она?» Друг неизменно отвечал: «Нет». Фрэнк почему-то испытывал от этого удовлетворение.

Она приснилась Фрэнку в начале нового года – на святках, как говорят люди, приверженные традициям. Светлый и нежный сон, в котором звучал её голос, в котором он держал её руки в своих, неотрывно смотрел в её сияющие глаза, легко сдувал с её лба падавшие пряди волос и чувствовал обнажённой кожей предплечий прикосновение шёлковистых макушек и горячих ладошек своих детей. Он проснулся от собственного всхлипа, в глазах плескалась горячая влага. Сквозь плотно сжатые веки проникал белый свет позднего воскресного утра. Не открывая глаз, Фрэнк начал вспоминать сон.

Он отчётливо помнил тепло прикосновения, чувство нежности и умиления, радость встречи. Но… Господи, какого же цвета были её глаза?! А её волосы?

Фрэнк издал протяжный стон и сделал резкое движение головой и руками. Его локоть уперся в живое и тёплое. Он замер. Хотелось ещё немножко полежать, не открывая глаз, и помечтать о том, что, когда он откроет их, то увидит рядом с собой ту, которую узнает безошибочно.

– Ты что, Фрэнк? – раздался хрипловатый со сна голос.

Фрэнк поморщился: он надеялся ещё немного побыть наедине с собой.

– Ничего. Спи: ещё рано.

Она пошевелилась и, плотнее прижавшись к его плечу, притихла.

«Не так бы она сказала!», – подумал он с досадой. Он не знал, что именно «не так». В голосе женщины не было ни недовольства, ни жеманного каприза. Но не было и чего-то, единственно для него важного. «Что бы сделала она?» – спросил он себя.

Она бы тёплыми со сна губами легонько прижалась к его коже, осторожно скользнула бы ладошкой по груди и, прощекотав плечо поднимающимися ресницами, тихо спросила таким ясным голосом, как будто не спала мгновение назад сладко и крепко: «Что ты, родной мой?» А может, и совсем по-другому. Она бы сонно пробормотала только одно слово: «Рассказывай!» И ему было бы, как день, ясно, что она имеет в виду сон, который заставил любимого мужа застонать и заметаться в постели. А он придумал бы на ходу какую-нибудь нелепую и комичную историю, чтобы её посмешить.

Фрэнк аккуратно высвободился из объятий, поднялся, накидывая халат, с кровати и подошёл к окну.

За окном спокойно сыпал мелкими пылинками снег. Снег лежал на подоконнике, покрывал уютной свежей простынёй мостовую, белел нарядными островками на красной черепице крыш. Всё это отчётливо напоминало Фрэнку Москву – город, в котором он когда-то прожил и проработал несколько лет и который он успел полюбить, как почти все места на Земле, где побывал. Воспоминание о Москве было окрашено той же сладкой нежностью, что и его утренний сон, и одновременно – горечью невосполнимой потери. Фрэнк не мог понять, почему. Будто возвращение туда было ему заказано. Но ведь он как раз поедет в Москву очень скоро: официальный визит премьера запланирован на начало января. Смиту обещано эксклюзивное интервью с обоими деятелями одновременно.

– Фрэнк, ну мне тоже подниматься или ты ещё поваляешься?

– ТЫ ещё поваляешься! – ответил Фрэнк как мог мягче. Женщина послушно откинулась на подушки.

И снова на него накатило: как бы ОНА себя повела? По-другому. Да ясно же… Просто… Не важно, как… С любовью. И с любовью он бы ей отвечал. Единственная моя! Жена моя! Фрэнк вцепился пальцами в холодный каменный подоконник. Было же у неё имя!

Чтобы отвлечься от навязчивых и бесплодных мечтаний, Фрэнк подошёл к книжной полке, взял первый попавшийся журнал. Он слегка подмёрз, поэтому быстро вернулся к кровати и снова забрался под одеяло. Женщина в постели затравленно смотрела на него, её взгляд, казалось Фрэнку, говорил: «Ты меня не любишь! Как же мне быть?» Под его пристальным наблюдением она совсем смешалась, вылезла из-под одеяла и, забрав одежду, ушлёпала в ванную. Фрэнк вздохнул с облегчением.

Полулёжа в постели, чего раньше никогда себе не позволял, если не был болен, Фрэнк листал журнал, но буквы рассыпались перед его глазами горстью бессмысленных закорючек: он опять вернулся мыслью к воспоминаниям о потерянной жене. Собственно, не было никаких воспоминаний – вот в чём беда! Ну почему он раньше, как только понял, что теряет память о ней, не записал всё, что ещё можно было сохранить? Журналист, филолог хренов!

Не в первый уже раз солидно, словно океанский лайнер в скромную бухту, в сознание вплыл вопрос: «А было ли всё это: супружество, несколько лет семейного счастья, потеря жены и всего, что с ней связано, при странных обстоятельствах? Признайся себе: ведь пригрезилось? Примечталось в безрадостных сумерках ушедшего года… Теперь настал новый год – чистый лист. Стыдно взрослому, солидному мужчине предаваться пустым мечтаниям. Пора трезво взглянуть на жизнь!» Только слабый, робкий, не облечённый в слова протест, шевельнувшийся на дне души, напомнил Фрэнку, что эта мысль – не его собственная, какая-то привнесённая извне, общеобязательная. Тревожно заколотившимся сердцем он почувствовал: ещё день-два – и он сдастся напору этой рациональности, забудет о том, что когда-то он помнил о том, что когда-то была женщина, которую он любил и которая любила его.