Ю. Аксенова – Морок (страница 8)

Жена ещё дважды давала о себе знать.

Однажды от неё пришла длинная телеграмма из Белфаста. Она писала, что забыла номер телефона, а адрес вот ещё помнит. В каждой фразе он слышал полузабытый родной голос. Последними словами телеграммы были: «Забери меня отсюда!» Подпись: «Ванька Жуков». Она пыталась шутить! Это так тронуло Фрэнка, что ледяная глыба в его груди сдвинулась и заворочалась. Горло сжало, он час простоя на коленях у кровати, уткнувшись лицом в её одеяло и не сдерживая слёз.

Он, конечно, рванулся в Ирландию. Он носился сначала по Белфасту, а потом и по всей провинции. Его очень английская внешность, его оксфордский выговор, лондонские номера его дорогой машины отнюдь не способствовали поискам. Передач его студии здесь никто не смотрел. Он плевал на всё: на косые и злые взгляды, на опасность ночных прогулок, на заборы и баррикады, перекрывающие улицы – и шёл напролом. И он напал на её след! Но след этот стремительно растаял в морском порту. Когда Фрэнк удостоверился, что ниточка оборвалась невосполнимо, с ним ничего особенного не произошло. Он посидел полчаса, опустив руки и голову на руль, в ожидании парома. Усталость последних дней немного отступила, и он деловито покатил обратно в Лондон. Хуже ему не стало: некуда было хуже. Хотя…

После Белфаста Фрэнк почувствовал неодолимую потребность услышать голоса своих детей. Будто вынырнув ненадолго из глубокого забытья, он внезапно осознал, что длительное молчание их бабушки с каждым днём всё меньше походит на счастливую случайность. Он решился позвонить в Россию. Московский номер тёщи отвечал пустыми гудками. Номера её мобильного телефона не существовало в природе: служба сотовой связи исправно сообщала, что «неправильно набран номер», и предлагала повторить попытку. Он повторял. Затем он попросил Гарри, который к тому времени уже приехал и всё от него знал, слетать в Москву и выяснить, в чём дело. Друг вернулся с серым лицом и с появившейся в волосах сединой. Долго не мог начать говорить, глядя на Фрэнка с сочувствием и растерянностью.

Гарри поставил на уши московскую милицию, ФСБ, посольство Великобритании. Где пользовался официальными каналами, где дружескими связями.

В Москве никогда не проживала женщина с биографическими данными тёщи Фрэнка. В подмосковном дачном посёлке не существовало дома, который принадлежал её дочери. В посольстве не были зарегистрированы дети Фрэнка. Ни в этом году, ни в прошлом, ни в позапрошлом, когда они ездили вчетвером, потому что Фрэнк специально брал отпуск в июне, и когда он сам носил в посольство их документы.

Фрэнк, вопреки опасениям Гарри, не дрогнул от полученного известия: тяжёлое наваждение стало привычным фоном его существования. Он и не удивился. Он этого ожидал: Джей исчезла, и ушли все, кто появился в его жизни благодаря ей. Они все исчезли, и теперь из цепи дурацких совпадений, из затянувшейся игры случайностей это превратилось в факт его новой жизни.

В тот же день Фрэнк дал объявление о продаже дома со всей обстановкой. Он назначил заведомо низкую цену, так что в течение недели покупатели нашлись, и сделка была оформлена. Новое жильё Фрэнк купил в фешенебельном доме современной планировки. Это была двухуровневая квартира на третьем и четвертом этажах. Никаких палисадников с садовыми калитками и скамейками, никаких витражей на окнах, вместо лестницы с широкими деревянными ступенями – сверкающий лифт. Когда Фрэнк входил в свою новую квартиру со спортивной сумкой, в которой лежало всё его имущество, оставшееся от прежней жизни, через плечо, у него, как в день исчезновения жены, болело сердце – холодной, режущей болью. Когда он захлопнул за собой дверь, сел на мягкий, стильный диван и включил новости по БиБиСи, боль прошла.

Всё же он получил ещё одну весточку от жены – с Континента. Это снова была телеграмма, в которой она назначала место и время встречи. Место было подобрано прекрасно. Невозможно, находясь на континенте, не попасть во Францию, если этого хочешь. Невозможно во Франции не найти Париж. Ни один экскурсовод не выпустит человека из Парижа живым, если тот не побывает в Нотр-Дам. Фрэнк должен был оказаться перед алтарём Нотр-Дама через день. Телеграмма заканчивалась фразой: «Если и на этот раз не получится, я не стану больше мучить тебя и себя». Подписи не было вовсе. Телеграмма содержала грубые грамматические ошибки.

Телеграмма сначала пришла на старый адрес и попала к Фрэнку только поздно вечером. Он сразу позвонил в аэропорт: все новости были полны сообщениями о том, что автомобильный тоннель закрыт на профилактику. Фрэнк Смит и сам порассуждал в эфире о степени надёжности этого сооружения. Оказалось, что погода ночью ожидается нелётная, и он заказал билет на утренний рейс.

Всю ночь он пролежал без сна, горько жалея о том, что она не написала письма: он, раз уж нельзя слышать голос, хоть погладил бы пальцами пляшущие буковки знакомого почерка! Боль утраты, притихшая было внутри, опять его терзала. Даже в том, что она не решилась послать письмо, он узнавал свою единственную с её стойкой привычкой, приобретённой за десяток постсоветских лет, не доверять почте сообщений, которые должны поспеть к определённому сроку.

Трое суток над Англией бушевал ураган. Ни суда, ни тем более паромы не выходили в бурлящее море. За трое суток из аэропортов Великобритании не поднялся в воздух ни один самолет. Трое суток Фрэнк методично обходил владельцев частных судов: от крошечных катеров до торговых и рыболовецких шхун. Он предлагал сумму, равную своему банковскому счёту, плюс стоимость квартиры, плюс всё, что можно занять у друзей и знакомых, плюс ссуда в банке, на которую он мог рассчитывать, плюс заём, который дал бы ему профсоюз. Он умолял, вставал на колени, заламывал руки, пускал скупую слезу, угрожал, хватал за грудки, приглашал сниматься на телевидение. Всё это он проделывал без единой эмоции, руководствуясь только холодным расчётом, только своим знанием людей и представлениями о том, кого и чем можно тронуть, пронять.

Отважные мореплаватели великой морской державы, его соотечественники все, как один, выбирали жизнь. Не доверяя стихии, предпочитали собственную безопасность обогащению своих детей и внуков. До авиаторов Фрэнк добраться не успел: на четвертые сутки установился штиль. Первым же рейсом Фрэнк вылетел в Орли.

Он подходил к Собору и, как тысячу лет назад на Трафальгарской площади, цепко вглядывался в туристическую толпу. Смотрел у дверей. Войдя внутрь, сканировал пространство храма. Конечно, её не было у алтаря! Ведь она не понимала по-французски. У неё не было шансов узнать из газет, обрывков разговоров или телевизионных передач о шторме, разыгравшемся в Проливе, о небывалом стихийном бедствии, узкой полосой прошедшем по континентальному побережью Пролива и не коснувшемся внутренних территорий Франции.

Фрэнк долго остановившимися глазами смотрел на алтарь. Он не был верующим. Да и жена его тоже не была религиозна. Однако сейчас он, не сознавая, что делает, перекрестился. Фрэнк редко наблюдал, как люди это делают. Он безотчётно сложил пальцы правой руки единственным известным ему способом, и этим двоеперстием по-прежнему безотчётно медленно перекрестился справа налево. Склонив голову, он повернулся и побрёл, пошатываясь, к выходу. Оказавшись снаружи, он машинально пошарил глазами, отыскивая, где бы присесть, и опустился прямо на парапет тротуара, отмечающий место, где в старые времена, видимо, начиналась паперть. Уткнул лицо в ладони.

Он сейчас остро ненавидел себя за то, что не пустился через Пролив один. Судном он управлять не умел. Но на лодочке, а то и вплавь… Почему эта мысль вовремя не пришла ему в голову? Он ведь в молодости был умелым и сильным пловцом. Да и потом навыка не терял. Каждый раз, когда купались где-нибудь на большой воде, жена подговаривала его на авантюры. Они вдвоём заплывали в такую даль, что жена уставала или успевала замёрзнуть (она плавала уверенно, но медленно) задолго до возвращения; тогда Фрэнк с радостью тащил её обратно на себе. Может, если бы он бросился в бурлящие волны, ему и на этот раз удалось бы её вытащить?..

Нереально. Однако что было реального в зыбкой действительности наваждения, в которой он теперь постоянно жил? А утонуть – как славно было бы утонуть!..

По берегам Сены, по бульвару Сен-Мишель, по бульвару Сен-Жермен, по аллеям Люксембургского сада ветер нёс невзрачные сухие листья. Зачем она выбрала этот город? Она же никогда его не любила! Фрэнк силился вспомнить черты её лица – и не мог. Любимая!..

Гарри встречал его в аэропорту. Фрэнк об этом не просил, но когда звонил, назвал номер рейса. Гарри тоже был зелено-бледен, щёки запали, взгляд опустошенно-растерянный. Он не приветствовал Фрэнка, не выражал сочувствия. Внимательно посмотрев в лицо друга, спросил только:

– Как ты?

Фрэнк медленно ответил:

– Никак.

– С тобой поговорить? – спросил Гарри.

Фрэнк после краткого раздумья покачал головой:

– Уже не о чем говорить.

Когда подошли к машине, Гарри положил руку на его предплечье и, заглянув в глаза, спросил в третий раз:

– Хочешь напиться?

– Я ничего не хочу, – ответил Фрэнк. Он тоже посмотрел в глаза Гарри и сказал мягко: – Не думай, что мне так уж плохо. Я давно в этом живу, свыкся. Позаботься о себе.