Ю. Аксенова – Морок (страница 11)

Осторожно, с неопределённой улыбкой, мягко, чтобы, не дай бог, не обидеть почтенного пенсионера, Фрэнк произнёс:

– Вы бы хотели, чтобы именно я занялся этой темой?

Фрэнку очень хотелось сделать умоляющий жест в сторону Бесс, чтобы она его выручила, но это исключалось. Зато, пока говорил, он придумал спасительную фразу, обращённую к соведущей: «Бесс, почему тебя никто не спрашивает о неразменной купюре?» Прозвучало бы хамовато, но всё-таки выход.

Ему опять повезло. Толпа вздохнула, зрители секунду обдумывали слова ведущего – и снова наградили его дружным смехом. Улыбнулся и старик – автор вопроса, поставившего Фрэнка в тупик. Теперь Фрэнк был почти уверен, что неведомая ему «проблема неразменной купюры» действительно существует и будоражит умы. Что с ней делать дальше, он пока не очень понимал, но тут, наконец-то, вмешалась Бесс, заметившая неладное.

– Фрэнк, мы с тобой ещё раз убедились, что загадка неразменной купюры живо интересует многих наших телезрителей. Мне бы хотелось узнать, что думают по этому поводу гости, собравшиеся сегодня в студии.

Фрэнк внимательно слушал оживлённый диалог в студии. Среди повторявшихся на разные лады «считаю, что есть», «считаю, что нет», «правительство уделяет недостаточно внимания», «надо немедленно прекратить досужие разговоры» он так и не уяснил для себя сути проблемы. Только определил, что какое-то действительно крупное событие, которое разворачивалось в последние несколько месяцев, прошло совсем мимо его сознания. Узнаваемым казался Фрэнку только сам поминутно звучавший термин «неразменная купюра».

Когда, закруглив обсуждение в студии, коварная Бесс вернула Фрэнку вопрос старика относительно его намерений исследовать и осветить, наконец, животрепещущую тему, он искренно ответил, что собирается ознакомиться с проблемой более глубоко, чем делал это до настоящего момента.

Снова наступила его очередь беседовать с участниками телемоста.

Спустя ещё час напряжённой работы Фрэнк и думать забыл о проблеме «неразменной купюры».

Книга вторая. Другая история

Жизнь брала под крыло,

Берегла и спасала,

Мне и вправду везло.

Только этого мало.

Случай приводит их в Париж в один и тот же день. Он – молодой колумбийский наркобарон, она – вдова чабана из Башкортостана. Они проводят в Париже три сумасшедшие ночи: Он – в казино отеля «Мариотт», она – на вокзале Сен-Дени, и уезжают назад, так и не познакомившись.

Я – в метро. Иду вдоль платформы. Здесь, на «Киевской», она длиннющая. Мне нужно пройти станцию из конца в конец. Я пристально смотрю в лица встречных мужчин. В последнее время это стало моим любимым развлечением во всех общественных местах: на улице, в метро, в библиотеке, в длинных коридорах института. Я стараюсь увидеть всех: даже юношей и стариков. Но когда приходится выбирать в густой толпе, предпочтение отдаю ровесникам и тем, кто на вид несколько старше.

Я смотрю неотрывно. При этом я высоко поднимаю голову – не знаю, почему, просто подбородок сам тянется вверх – и всей кожей лица чувствую, что на нём застыло выражение глубокой горечи. Скорбное выражение я могла бы заменить на любое другое, но зачем?

Большинство людей, попадающихся мне навстречу, как и я, хранят на лицах непраздничное, угрюмое выражение. Одеты, как обычно: кто в чёрное, кто в коричневое. Новогодье, скоро Рождество, весёлая иллюминация на улицах, яркие открытки, шарики и забавные игрушки на всех углах. А наше мрачное настроение создаёт контраст весёлому и доброму празднику, который я так всегда любила.

Внимательно вглядываюсь. Если мужчина случайно это замечает, он обязательно торопливо отводит глаза. Я думаю, что моё внимание кажется каждому из них вполне естественным, но пугает: эта уже не совсем юная, замотанная и, судя по её взгляду, напичканная неврозами женщина явно напрашивается в его жизнь и в его сердце! Зря, конечно, боятся…

Сколько сарказма в моём «зря»! Злая становлюсь. Нехорошо…

Я ищу. И у моих поисков есть вполне определённая цель. Я хочу увидеть того мужчину, к которому потянется моя душа. Я стараюсь не обращать внимания на внешность. Глаза, выражение лица – вот что важно.

…Так. Осмотримся в вагоне… Вокруг нет. Ну-ка, а в том конце?.. Здесь тоже нет. Зато есть свободное место…

Да, хотела бы я понять, почему сердце ни к кому не тянется. Почему оно молчит, как партизан после допроса с пристрастием?..

Эй, сердце! Смотри, какой симпатичный! Глаза большие, серые, как я люблю. Молчит. Как заледенело. «Заметает зима, заметает всё, что было…» А что было? Не помню. Я раньше такой не была. Какой была? Просто жила, как живётся.

Это случилось совсем недавно. В ноябре, в Париже.

Ольга, попутчица, сказала: «Париж – город для двоих». Я ясно поняла, что она намерена вернуться сюда вдвоём. И вдруг почувствовала: я сюда ни с кем вдвоём не приеду, я одна – и буду одна.

Почему-то я этого не осознавала до того, как Ольга сказала про двоих. Как ревела, вспомнить страшно. На виду у всего Парижа. Это перед отъездом было. В последний день. Мы как раз вечером должны были улетать, а я чуть не опоздала, народ с ног сбился – меня искали. В нормальном состоянии со стыда бы сгорела. А тогда почти всё равно было. Почему я опоздала-то? А, я убежала тогда. Все – в Лувр, а я не хотела. Из-за Ольги этой с её разговорами по душам… Интересно, как она сейчас: может, собралась в Париж на Рождество, вдвоём?.. Я убежала и шла, куда глаза глядят. Нет, определённо шла: вдоль Сены, по набережной, чтобы холодный ноябрьский ветер продирал до костей. Чтобы душевную боль заглушить. Как бы не так!

Иду-иду, вроде даже легчает. Смотрю, Нотр-Дам передо мной. Как не зайти? Внутри туристов полно – а пусто. И ясно, что вся жизнь отсюда ещё веке в семнадцатом ушла; остались одни стены, которые давно потеряли и память, и способность чувствовать. Надеялась: хоть с собором пообщаюсь – всё не одна. Нет, и тут одна.

Пробило. Села на лавку – и реветь. Едва ли не в голос – не помню. Люди подходили, да всё не те. Не те… Нет, не хотелось им ничего рассказывать: never mind – и привет.

И как я только ухитрилась в таком состоянии на этого пьяного внимание обратить – на свою голову?!

…Ой, какая была? Ну, так и есть: моя! Проехала. Ах, ты! И без того припозднилась… Да ладно. Кому это всё надо – ничегонеделание моё…

Кому я всё время рассказываю эту историю?

Лене сразу рассказала. Вере тоже рассказала, хоть знаю, что она растреплет мужу, но ему-то дела нет. Павлику рассказала – во всех подробностях; почти насильно заставила того меня выслушать, хоть он торопился куда-то и вовсе не был настроен долго со мной беседовать.

Почему она меня не отпускает? Почему я всё время её мысленно кому-то рассказываю и не могу остановиться?..

Я увидела его, как только вышла из Собора. Нет, не так сразу. Я взяла зеркало, стала разглядывать лицо: не слишком ли зарёванное. Заметила, что волосы надо поправить, и повернула зеркальце немножко вбок. Мне показалось, что этот мужчина буквально вырос за моей спиной. Он стоял в отдалении, я видела почти целиком его фигуру и, конечно, ни лица, ни глаз не могла бы разглядеть толком. Да я и не старалась. Мне только почудилось, что он смотрит прямо на меня. Помню, что такое ощущение было, но теперь уже не понимаю, откуда оно взялось. Ни один незнакомый мужчина ни до, ни после не смотрел на меня так прицельно с такого отдаления. И одновременно показалось, что более приятного и симпатичного я ещё в жизни своей не встречала.

…Так, приехали. Вы выходите? Спасибо! Ой, маленький, осторожнее! Ну, теперь беретку…

Я захлопнула зеркало и обернулась. В первый момент растерялась: нет его. А потом увидела. Мужчина уже повернулся спиной ко мне, но я узнала одежду: он был удивительно прилично для его безобразного состояния одет. Я поняла, почему он как будто вырос за моей спиной: он, видимо только что поднялся с тротуара. Его красивое демисезонное пальто – длинное, чёрное, материал мягкий, ворсистый, даже на вид умопомрачительно натуральный – сердце заходится от одного эстетического удовольствия… Так вот, его пальто было измято и в пыли, и пара-тройка сухих листьев к нему пристали. Короткие волосы встрёпаны.

Он медленно удалялся от меня: шёл, заметно пошатываясь, держа руки в карманах и от этого сильно ссутулившись, кажется, что-то даже мычал про себя.

В целом, он ещё бодренько держался, но ведь день только начинался.

Я – будто не русская! – не люблю и не жалею пьяных. Противны они мне. Потому что я чувствую: человек уже не принадлежит себе, и прёт из него нечто обобщённо-примитивное, мутное и дурно пахнущее, как… Фу…

Но от этого с утра надравшегося француза или нашего, командировочного, веяло на меня, как из зеркала, лишь глубокой безнадёжностью одиночества.

…Ох, на этом перекрёстке теперь сто лет не перейти. И славно: ещё немножко времени есть подумать…

Пьяненький брёл по направлению к мосту. При виде его сутулой изгвазданной спины и шаткой походки моё сердце стискивалось от сочувствия. Я неизвестно с чего вдруг решила, что он нуждается в помощи. Такой одинокий, заброшенный! Эта его дорогая одежда, приличный вид… Никому не было дела до того, почему ещё недавно благополучный человек стремительно опускается, ещё немного – и сорвётся с моста, камнем пойдёт на дно.