Ю. Аксенова – Морок (страница 14)

Итак, совсем скоро он снова пройдётся по улицам Москвы, подышит морозным (если повезёт!) воздухом с терпкой примесью автомобильной гари, может, смотается на денёк-другой в провинцию, любуясь по дороге бесконечными заснеженными полями, белыми на белом церковками и обязательно завалится всем телом в огромный чистейший сугроб…

А может, и не серия сюжетов? – уже засыпая, размышлял Фрэнк. Может, получится целый фильм? Трёх дней мало. Мало, чтобы сделать что-то стоящее, мало, чтобы… чтобы…

Неделя! – решил он, и тут же дремотная усталость навалилась на него всей тяжестью, укутывая, как толстое ватное одеяло, погружая в блаженную темноту, забытьё.

Мои сослуживицы продолжали уютно о чём-то щебетать; небыстро, как маятник метронома, мелькали Танюшкины спицы: она вяжет для Земляникиной какой-то потрясающей сложности кофтец; время от времени начиналась примерка с обязательной перебранкой. Дважды заходил заместитель начальника отдела Толик – ещё вполне трезвый и милый: в очередной раз поздравил с наступившим новым годом, принёс нам яблок из собственных закромов.

Я сидела на самом своём любимом месте, в уголку, за столом, хлебала голый горячий чай из кружки – разумеется, фирменный Ленкин «Земляничный», – регулярно подсыпая заварку, и думала: «Зачем я здесь? Что я тут делаю?» Размышляла спокойно, без надрыва, просто я не понимаю… правда, не понимаю: зачем? какой смысл?

Дело не в том, что мы должны приходить и отсиживать положенное время – есть ли работа, нет ли работы. Я могла бы заниматься тем, что мне интересно. Для этого надо выбивать средства, составлять кучу бумаг, уговаривать людей, которым это совсем не нужно. Или поискать возможность устроиться в другой институт или в КБ. Нет сил. То есть желания. Значит, не слишком-то интересно. Не так: интересно, но зачем? Зачем и кому может пригодиться то, что я сделаю из прихоти, из собственного интереса? И зачем это мне? Сердце не забьется быстрее; моя душа останется сухой и холодной. Моя душа, как у любого человека, хочет, прежде всего, любить. А любить всё подряд и всех подряд она разучилась. Я разучилась. Поэтому я не вижу ни в чём смысла. Не вижу, не вижу, не вижу…

Когда я стала сухой и чёрствой, когда разучилась видеть смысл? Нет сомнений: бесконечно долгая, тяжёлая, однообразная подёнщина в шотландской глубинке. И ожидание… Больно вспоминать. Годы, впустую выброшенные из жизни!

Когда я только начинала учиться в Англии, в Лондоне, я была полна надежд и увлечена своей темой. Всё мне удавалось в тот год: и личная жизнь, и карьерный рост, и именную стипендию, вот, получила, в Англию поехала – сказка!

Работу сделала на совесть, но труд оказался тяжким, почти непосильным: приходилось одновременно осваивать и язык, и огромный объём литературы, потом – ещё хуже! – писать текст на английском. Надорвалась я тогда, что ли? Я вышла из университетских стен совсем опустошённая. О дальнейших занятиях наукой даже думать не могла; от вида чистого листа бумаги начинало тошнить. Как будто какой-то предохранитель в голове перегорел. Я держала в руках этот солидный диплом и не понимала, зачем он мне нужен. Был ведь уже один, отечественного образца, и тоже очень солидный.

Может, если бы я тогда же вернулась домой, то быстро отдохнула бы и пришла в себя. Пашка и мама были готовы отогреть и помочь. Всё вспоминалось бы, как дурной сон.

Я зачем-то предпочла в этом дурном сне остаться ещё на два года.

Я ждала чего-то. Я всё время чего-то ждала… Все отношения, что начинали прорастать и развиваться в Москве до поездки, в конце концов засохли и умерли: я не старалась поддерживать, не жалела. С доледниковых времён остался Павлик. Весь отмороженный – не от себя – от меня отмороженный… Чего я ждала, теперь даже не могу чётко определить. Формально была надежда, что дадут место под мой великолепный диплом и неглупый научный проект. Но ведь я скучала по России, рвалась домой…

Самое яркое воспоминание: тоска по дому. Я всё время рвалась домой. Теперь я в родной Москве – и я непрерывно тоскую и рвусь куда-то, как будто мой дом находится за тридевять земель…

Зачем я так настойчиво добивалась того, чтобы именно в Англии получить работу по специальности?.. Он всё не появлялся… Кто? О чём это я?! Спать хочу, сил больше нет. Всё ли вспомнила важного, что было за день? Вроде, полегчало…

Спать, спать…

Звонок по телефону внутренней связи оторвал Смита от размышлений над неудачным текстом сюжета, который писал один новый сотрудник.

– У меня к тебе просьба, – сказала Линда, и Фрэнк слегка удивился, услышав в её голосе давно, казалось, преодолённую робость.

– Лин, ты хочешь попросить у меня невозможного?

– Не знаю, Фрэнк. Я надеюсь, что это вполне осуществимая просьба, – Линда вновь обрела уверенность: это было слышно.

– Ну, тогда рискни.

– Фрэнк, ты не мог бы дать мне перевод тех стихов, которые читал во время шоу? Для эфира.

– Зачем?! – поразился Фрэнк.

– Ну, вот! Я так и знала, что тебе ещё никто не сказал. Сотни звонков в редакцию, Фрэнк! После окончания телемоста телефон просто раскалился, но даже и теперь, спустя две недели, некоторые звонят. Зрители хотят знать, какие стихи Фрэнк Смит читал во время шоу с таким выражением лица… Ой! – осеклась Линда, – то есть… я хотела сказать, что ты читал очень вдохновенно и получилось, правда, красиво… Так как насчёт перевода, ты согласишься? – торопливо закончила она.

Пока Линда оправдывалась, Фрэнк успел переварить информацию.

– Почему бы и нет, – спокойно произнёс он. – Зрители имеют право знать, какую именно лапшу им вешали на уши в течение целой минуты эфирного времени. Я только не понимаю, – добавил он, не сдержав в голосе лёгкого раздражения, – что ты тянула-то так долго?

– Я не хотела тебя беспокоить, пока ты отдыхал. Это же не что-то такое экстренное.

Фрэнк уже взял себя в руки: молодая старательная сотрудница не виновата в том, что он – старый и опытный – не умеет, ну не умеет он вести эти чёртовы шоу! Когда придёт время Лин, она будет справляться с этим лучше него и не станет декламировать по полчаса Петрарку или Лорку, например, хотя она в совершенстве владеет итальянским и испанским языками.

– Лин, – сказал он уже без упрёка, – это информация, а информация – всегда нечто экстренное, даже и тем более, если касается такой драгоценной персоны, как я. Что ж я тебе прописные истины объясняю?

Линда почти не смутилась: тоже успела взять себя в руки.

– Фрэнк, извини, я мельком видела тебя после того эфира, ну, после шоу, ты выглядел таким измочаленным, что я решила лучше не напоминать тебе лишний раз о работе на каникулах. Насчёт информации учту, больше не повторится.

– Угу. Я сейчас напишу тебе текст. То есть, разумеется, перевод. Комментарий делай сама, какой хочешь.

– Здорово! Спасибо!

Фрэнк положил телефонную трубку и надел очки, которые стал носить меньше года назад – пока только для письма и чтения – и то иногда игнорировал: не мог привыкнуть к тому, что поле зрения сужается и невозможно, в задумчивости подняв взгляд, сфокусировать его на отдалённых объектах. Шевельнул мышью. На дисплее сонных рыб океанских глубин резво сменил текст. Он поморщился и, отодвинув клавиатуру, взял лист бумаги.

«Мне снилась высокая тюремная башня…»

Он долго мучился со строчкой «но и я живу, как видно, плохо». «Моя жизнь также полна бедствий»… нет… «печали, горя»… Зачеркнул всё. «Я тоже живу неправильно»… «У меня ненормальный образ жизни» – господи, какое уродство! «Мне тоже плохо»… Ему, правда, стало нехорошо – видно, от напряжения в глазах: и без очков плохо и в очках не лучше. Кровь слишком сильно запульсировала в жилах, и легко, как от шампанского, закружилась голова. Некстати вспомнился тревожный сегодняшний сон. Фрэнк, подавляя непонятное волнение, быстро закончил перевод.

Переносить написанный от руки текст в компьютер не хотелось. Он вынул себя из-за письменного стола, с наслаждением потянулся, разминаясь, и направился в общую комнату, к столу Джемс.

– Держи, Лин! – Фрэнк небрежно бросил листок перед ней и добавил ободряюще: – Делай с этим, что хочешь.

– Подожди немного, пожалуйста! Я прочитаю.

Другой реплики Фрэнк и не ожидал. Он понимал, что Линда должна обязательно откорректировать перевод: чтобы текст звучал более красиво, или более трогательно, или более трагично и так далее – в зависимости от замысла сюжета. Но редактировать перевод, не зная оригинала, и, главное, без его, Фрэнка, санкции, молодая сотрудница ни за что не решится. Он понимал это, и всё-таки надеялся сбежать. Не удалось. Фрэнк покорно сел.

– Я вслух, можно?

– Конечно, – радушно кивнул Фрэнк и подумал: «Отдавая на съедение свой палец, имей в виду: аппетит приходит во время еды!»

Он смотрел сквозь всю комнату в окно, на быстро несущиеся и меняющие очертания клочья облаков, пока Линда читала, запинаясь, не без труда разбирая его почерк, стихи Заболоцкого в его кустарном переводе.

– Фрэнк, извини, пожалуйста!

Искреннее сожаление в тихом голосе.

– За что?!

– Мне не следовало тебя об этом просить. Если ты не хочешь, это не пойдёт в эфир…

– Да почему?! – изумился он. – Тебе не нравится мой перевод? Ну, поправь, закажи кому-нибудь в стихотворной форме, поищи в интернете, в конце концов. В чём дело-то?