Ю. Аксенова – Морок (страница 15)

– Мне нравится, – поспешила заверить Джемс. – Просто я поняла… то есть… это, наверное, что-то очень личное…

– С чего ты взяла? – Фрэнк успешно скрыл за усмешкой нешуточное раздражение. – Это было первое, что мне вспомнилось, бог его знает, почему. Так что действуй!

Он решительно поднялся, начальственно хлопнув ладонью по её столу, и вышел в коридор.

Фрэнк стоял у окна и смотрел на голубые проталины неба. Он давно бросил курить, ещё когда… когда работал в России… Он не мог вспомнить, в связи с каким событием это произошло, хотя тогда оно казалось очень важным и значительным. Факт тот, что он уже несколько лет не носил с собой ни сигарет, ни зажигалки. А сейчас курить хотелось. Но в курительную комнату Фрэнк не пошёл: во-первых, далеко, а во-вторых, там придётся общаться, поддерживать разговор. Он в последнее время не переносил пустых разговоров.

– Фрэнк, привет! Что-нибудь случилось? – мимо пробегал старый приятель ещё по хронике Боб Ханна.

– С чего ты взял?

– На тебе лица нет!

– Разве? – Фрэнк провёл ладонью по лицу и улыбнулся: – По-моему, всё на месте. Роберт, ты-то как?

– Так же, – Боб отмахнулся зажатой в руке дискетой и потрусил дальше.

Другие сотрудники проходили мимо, здоровались. Сколько раз за день поздороваешься с одним и тем же человеком – трудно сказать: не упомнишь, встречались сегодня или третьего дня. Фрэнк отвернулся к окну и подумал: «Далось им моё лицо! Может, пора менять род занятий, если с лицом всё так паршиво?»

Стол, за которым работала Линда, отделяла от остальных лёгкая стеклянная перегородочка, непонятно для чего сделанная: и на виду всё, и звуков почти не гасит.

Как только руководитель решительным шагом отбыл в направлении коридора и за ним закрылась дверь, из-за ближайшего от стеклянной перегородки стола поднялась молодая женщина и подошла к Линде.

Линда, скривив один угол рта, грустно улыбнулась сотруднице и спросила едва различимым шёпотом, чтобы люди, остававшиеся по ту сторону перегородки, ничего не услышали:

– Ну и кого, по-твоему, любит этот мужчина?

– Не знаю, Лин, – так же тихо ответила собеседница. – Я даже не знаю, что тебе посоветовать: выбросить его немедленно из головы или приложить все усилия, чтобы его завоевать.

Линда покачала головой:

– Салли, я не завоёвываю мужчин. Я беру только то, что принадлежит мне по праву. Только если бы я была нужна ему…

– Лин, нужными становятся!

– Похоже, что нет! Нет; рождаются.

Утро следующего дня он встретил в самолёте. Яркое солнце, радостно бьющее прямо в глаза через толстое стекло иллюминатора, внизу, в густой туманной дымке – земля, голая, чёрная, с обнажёнными венами рек, кое-где прикрытая белыми лоскутами снега и облаков. Чем ближе к России – тем ровнее и ярче белый снежный покров, чем дальше вглубь её территории – тем плотнее облачность. Серая громада циклонических снежных туч приблизилась, надвинулась, стала захлёстывать крылья, лизать окна обманчиво нежными языками.

Разве возможно не любить страну, с которой столько пережито вместе? Это – как ребёнок, который растёт и меняется, болеет и учится, шалит, радуется, расшибает коленки на твоих глазах!

Фрэнк впервые приехал сюда вместе с Гарри в августе девяносто первого года. Ненадолго. С девяносто третьего устроился в России основательно. Фрэнк не любил вспоминать беспросветную осень девяносто третьего, все эти мрачные события, активным наблюдателем которых он был. Хотя, пожалуй, именно тогда началось его настоящее карьерное восхождение: его как-то сразу заметили зрители на родине – на фоне эффектно горящих зданий, на фоне центральных улиц Москвы, заполненных вперемешку зеваками, танками, трассирующими пулями. Заметили – и полюбили, и больше он уже не давал им забыть о себе. Но всегда совестился того, что его главная встреча со зрителем произошла именно так: на чужом пожаре, на чужой беде.

Потом были годы, наполненные азартом работы. Потом был чудный девяносто седьмой…

Фрэнк знал, что заразился от русских этой манерой маркировать жизнь – как общественную, так и личную – номерами годов. Вместо цифр собственного возраста, вместо названий значимых событий – календарными эвфемизмами: в семнадцатом, после тридцать седьмого, ещё до девяносто первого, как в девяносто третьем.

Для него особенно хорошим был девяносто седьмой. Год огромного творческого подъёма – просто полёта, который окончился лестным предложением от руководства компании. А в начале девяносто восьмого он уже вернулся в Лондон, сразу скакнув через несколько ступенек – приглашённый вести не просто новости, а итоговую пятничную программу, и с тех пор бывал в России только наездами.

Как во всём мире, здесь больше всего говорили о ценах, любви и войне. Никто не мог точно ответить, какая по счёту чеченская кампания развёрнута в настоящий момент, но помнили наперечёт все денежные реформы…

Ближе к Москве тучи расступились, опять ослепительно засверкал под лучами низкого, но такого яркого зимнего солнца снег. Самолёт пошёл на снижение.

Сегодня – славный денёк. Как я люблю солнце: оно без следа развеет любую тоску! На градуснике за стёклами – минус двадцать три. А в квартире батареи калят от души, поэтому, стоя в струящихся из окна солнечных лучах, невозможно отделаться от ощущения, что наступила весна, что нужно надеть короткую юбку и непременно лёгкое пальто – иначе запаришься, и что с работы вернёшься засветло и ещё при дневном свете успеешь пройтись по рынку.

Я люблю эти январские иллюзии: ведь солнце, и правда, повернуло на лето, и всё, что сейчас только чудится и мечтается, скоро сбудется наяву… Всё, что касается природы…

Поганое, не новогоднее настроение последних дней улетучилось. Вот что значит, Рождество!

Я рада, что сегодня холодно, и можно надеть не бесформенную демисезонную куртку, а мою любимую дублёнку, которая фантастически удлиняет и облагораживает фигуру, превращая её в какую-то ионическую колонну.

Как это ни смешно, но именно сегодня я вновь надеваю свой шёлковый шарфик. Ещё перед Новым Годом бросила его в стирку, потом он пересох на верёвке, потом лежал несколько дней, а мне то лень, то недосуг было погладить.

Мама, конечно, попыталась воззвать к моему здравому смыслу: такой мороз, а я – шёлковый шарфик!.. Я мирно промолчала, дала ей время вспомнить, что я, во-первых, всё равно сделаю, как считаю нужным, а во-вторых, проходила так весь на редкость морозный декабрь – и ничего со мной не случилось.

Я – не закалённая, наоборот, мерзлячка ещё та. И шарфик мне не для форсу. Он меня греет. И веселит. У него такой чудесный солнечный цвет! С чем бы сравнить? С серединкой солнечного цветка одуванчика, пожалуй. Он как будто светится изнутри и освещает любой пасмурный день, любую хмурую ночь.

Я привезла его из Франции. Угрохала на него большую часть денег, которые брала с собой. В каком же городе я его купила? В Реймсе, должно быть. Или в Париже.

Не знаю, что буду делать, когда он заносится, застирается, порвётся! Он благополучно выдержал уже несколько стирок, ничуть не полинял. И отстирывается пока до первозданной чистоты. Тьфу-тьфу, не сглазить! Я просто не могу отказать себе в удовольствии носить его каждый день! Если не носить – то хотя бы просто держать при себе. Что называется, моя вещь.

Ах, будь что будет! Раз сегодня холодно, складываю шарфик вдвое и обматываю вокруг шеи… Теперь беретку… Платок в кармане… Перчатки…

Мам, я пройдусь немножко. Что на рынке купить? Думаешь, не работает? Вообще, да, наверное. Ну, тогда в магазин зайду, в «Зелёный дом», он точно работает. Да, нет, там не намного дороже; а у нас кефир кончился.

Президент на ногах перехаживал грипп. Он держался бодро, но болезненное состояние выдавали покрасневшие глаза, которые он невольно щурил в ярком свете софитов, и прорывавшийся время от времени вопреки воздействию сильных лекарств кашель.

Время, отведённое на интервью, подходило к концу: они беседовали уже чуть больше часа. Ритуальный чай, едва пригубленный, давно остыл. Фрэнк заметил, как премьер потёр подлокотники кресла, мол, не пора ли прощаться с господами журналистами, а то у нас ещё много дел. Но президент неожиданно заметил вслух, что никому из присутствующих так и не удалось выпить чаю, и предложил сделать это теперь. Попросил помощников налить всем горячий чай. Фрэнк понял это как приглашение к неформальной части беседы. В живом разговоре обо всём на свете уже он сам, Фрэнк Смит, станет главной темой, объектом расспросов российского лидера. Что ж, нормальная практика. Как правило, если беседа принимает такой оборот, жди интересных предложений или подарков.

Непринуждённо исполняя ритуал беседы «за чашкой чая», Фрэнк прикидывал, о чём попросить российского президента, когда настанет момент. Была у него одна сумасшедшая идея… Озвучив её, Фрэнк рисковал остаться ни с чем, но ни в чём другом ему, откровенно говоря, помощь российских властей не требовалась. Наконец, президент осведомился о его творческих планах, ловко увязав их в одной фразе с вопросом о том, чем мистер Смит намерен заняться в оставшиеся несколько дней своей российской командировки. Фрэнк понял, что момент настал.

– У меня есть одна давняя мечта, – начал он, подавшись вперёд, к президенту и как бы перестав замечать соотечественника.